Тропа к Чехову
Шрифт:
Паразит, «маленький, кругленький, заплывший жиром старик, совсем лысый и облезлый». «…Состояние нажил тем, что свиньей хрюкал» («Пьяные», 1887).
Паша, хористка. «…Ей стало стыдно своих пухлых, красных щек, рябин на носу и челки на лбу, которая никак не зачесывалась наверх. И ей казалось, что если бы она была худенькая, не напудренная и без челки, то можно было бы скрыть, что она непорядочная, и было бы не так страшно и стыдно стоять перед незнакомой таинственной дамой» («Хористка», 1886).
Паша,
Полинька, Пелагея Сергеевна, «дочь Марьи Андреевны, содержательницы модной мастерской, маленькая худощавая блондинка» («Полинька», 1887).
Пелагея, «красивая Пелагея», горничная у Алехина, полюбившая повара Никанора, «этого мурло» («Крыжовник», 1898; «О любви», 1898).
Пеплова Наташенька.
«– Ну да! Будто я не знаю вашего почерка! – хохотала девица, манерно взвизгивая и то и дело поглядывая на себя в зеркало» («Неудача», 1885).
Пересолин Андрей Степанович, действительный статский советник, «туз». «Ехал он и размышлял о той пользе, какую приносили бы театры, если бы в них давались пьесы нравственного содержания» («Винт», 1884).
Песоцкий Егор Семеныч, известный в России садовод. «…Был высокого роста, широк в плечах, с большим животом и страдал одышкой, но всегда ходил так быстро, что за ним трудно было поспеть. Вид он имел крайне озабоченный, все куда-то торопился, и с таким выражением, как будто опоздай он хоть на минуту, то все погибло!» («Черный монах», 1894).
Песоцкая Татьяна Егоровна, жена Коврина. «…В конце концов обратилась в ходячие живые мощи… в которой, как кажется, все уже умерло, кроме больших, пристально вглядывающихся, умных глаз» («Черный монах», 1894).
Петр, камердинер Гундасова. «Вид этого Петра, одетого гораздо богаче, чем я… поверг меня в крайнее изумление, не оставляющее меня, говоря по правде, и до сего дня: неужели такие солидные, почтенные люди, с умными и строгими лицами, могут быть лакеями? И ради чего?» («Тайный советник», 1886).
Петр, преосвященный, викарный архиерей. «Отец его был дьякон, дед – священник, прадед – дьякон, и весь род его, быть может, со времен принятия на Руси христианства, принадлежал к духовенству, и любовь его к церковным службам, духовенству, к звону колоколов была у него врожденной… в церкви он, особенно когда сам участвовал в служении, чувствовал себя деятельным, бодрым, счастливым» («Архиерей», 1902).
Петр Демьяныч, «очень похожий на несвежего копченого сига, в которого воткнута палка», преподаватель
Петр Дмитрич, судейский чиновник. «На председательском кресле, в мундире и с цепью на груди, он совершенно менялся. Величественные жесты, громовый голос, «что-с?», «н-да-с», небрежный тон… Все обыкновенное человеческое, что привыкла видеть в нем Ольга Михайловна дома, исчезало в величии, и на кресле сидел не Петр Дмитрич, а какой-то другой человек, которого все звали господином председателем» («Именины», 1888).
Петр Леонтьич, учитель чистописания и рисования, отец Анны. «…Отец в цилиндре, в учительском фраке, уже пьяный и уже очень бледный, все тянулся к окну со своим бокалом» («Анна на шее», 1895).
Петр Сергеич, исполняющий должность судебного следователя (в черновике – Михайлов). «И в городе Петр Сергеич иногда говорил о любви, но выходило совсем не то, что в деревне. В городе мы сильнее чувствовали стену, которая была между нами: я знатна и богата, а он беден, он не дворянин даже, сын дьякона» («Рассказ госпожи NN», 1887).
Петров Григорий, токарь, «самый непутевый мужик во всей галчинской волости» («Горе», 1885).
Петров Родион, кузнец. «Придя домой, Родион помолился, разулся и сел на лавку рядом с женой. Он и Степанида, когда были дома, всегда сидели рядом, и по улице всегда ходили рядом, ели, пили и спали всегда вместе, и чем старше становились, тем сильнее любили друг друга» («Новая дача», 1899).
Печонкина Марфа Петровна, «Печончиха», генеральша, «десять лет уже практикующая на поприще гомеопатии» («Симулянты», 1885).
Пименов Осип Ильич, рабочий. «…Лицо у него было смуглое от копоти, и одна щека около носа запачкана сажей. Руки совсем черные, и блуза без пояса лоснилась от масляной грязи. Это был мужчина лет тридцати, среднего роста, черноволосый, плечистый и, по-видимому, очень сильный. Анна Акимовна с первого же взгляда определила в нем старшего, получающего не меньше 35 рублей в месяц, строгого, крикливого, бьющего рабочих по зубам… Покойный отец, Аким Иваныч, был братом хозяина, а все-таки боялся старших, вроде этого жильца, и заискивал у них» («Бабье царство», 1894).
Пискарев Аристарх Иваныч, полковник. «…Надел фуражку и отправился в правление дороги, где служил новоиспеченный вдовец» («Дипломат», 1885).
Писулин Иван, чиновник («Винт», 1884).
Платонов Михаил Васильевич, сельский учитель, коллежский регистратор, 27 лет. «…Герой лучшего, еще, к сожалению, не написанного современного романа»; «оригинальнейший негодяй»; «малый развитой и слишком нескучный»; «Я колокол, и вы колокол с тою только разницею, что я сам в себя звоню, а в вас звонят другие» («Безотцовщина», 1877–1881).