Трон Цезаря
Шрифт:
Фульвия достигла известности благодаря бракам с одним могущественным, амбициозным (и обречённым) мужчиной за другим. Её первым мужем был бунтарь Клодий, чей контроль над толпой давал ему власть над городом. Восемь лет назад Клодий был убит на Аппиевой дороге, построенной его предком. Фульвия организовала его похороны как грандиозное политическое событие, которое переросло в бунт и достигло кульминации в сожжении здания Сената. Её второй муж, Курион, был одним из самых перспективных соратников Цезаря, но Курион погиб в начале гражданской войны, убитый нумидийским царём Юбой, который осквернил его тело и взял его голову в качестве трофея. После этого унижения Фульвия исчезла из поля зрения
Её выставляли напоказ, как трофей победителя. Её второе вдовство закончилось браком с Антонием. Он был, пожалуй, самым многообещающим из её мужей, хотя трудно сказать, насколько амбиции любого мужчины имели значение теперь, когда Римом правил диктатор.
«Вот эта – любимая Антония». Она указала на один из клювов – шип, похожий на гигантскую коническую ракушку. Вместо этого я посмотрел на Фульвию. Моя связь с ней тянулась много лет. Когда я видел её в последний раз, она всё ещё носила траур по Куриону; чёрная мантия обрамляла красивое, но задумчивое лицо, изборожённое горечью. Сейчас ей, должно быть, было за сорок, но она выглядела моложе, чем прежде. Борьба и напряжение исчезли с её лица, сменившись выражением одновременно радостного оптимизма и суровой решимости. На ней было платье без рукавов, подходящее для домашней одежды, нескромно обнажавшее плечи и руки.
«Я знаю, Гай, что ты питаешь к ней слабость». Фульвия коснулась клюва, отлитого в форме молодой морской нимфы с улыбающимся лицом, водорослями вместо волос и маленькой обнажённой грудью.
Цинна улыбнулся. «Меня поражает ирония. Представьте себе команду моряков, отправленных на дно моря после того, как их протаранил такой красавец». Он коснулся холодного металла, задержавшись кончиками пальцев на девичьей груди.
Фульвия приподняла бровь. «Приветствую тебя, Гай, и добро пожаловать». Она подставила щеку, к которой Цинна прижался губами. Но поцелуя так и не произошло. Фульвия слегка отстранилась, как раз когда губы Цинны могли коснуться её.
«И тебе тоже привет, Файндер. И твоему зятю». Ни мне, ни Давусу не было оказано никакого посягательства.
«Полагаю, вы трое пришли к Энтони, а не ко мне. Вам повезло. Он ещё не ушёл на весь день.
У консула столько неотложных дел, каждый час, каждый день. И это никогда не кончится.
«Это убережет Антония от неприятностей», — сказал Цинна.
«Большую часть времени, — сказала Фульвия. — В остальное время я оберегаю его от неприятностей. Идите за мной. Думаю, он в саду».
Пока нас вели по разным комнатам и коридорам, я вспомнил свой последний визит в этот дом и то, насколько он был лишён мебели и украшений. Сотни предметов, накопленных Помпеем, Антоний выставил на аукцион, а выручка якобы пошла в государственную казну. Некоторые говорили, что Антоний и другие союзники Цезаря просто обогащались, захватывая имущество и забирая себе значительную часть, если не всю выручку. Между диктатором и Антонием по этому поводу возникли некоторые трения, но, по всей видимости, разногласия были преодолены, поскольку Цезарь счёл нужным назначить Антония консулом. И дом больше не выглядел пустым. Многочисленные углы, стены и ниши были заново украшены мебелью, картинами и статуями, предположительно привезёнными новой женой Антония. Один из экспонатов – небольшая, но эффектная бронзовая статуэтка сатира, резвящегося с козой, – я узнал по визиту к Фульвии после убийства её первого мужа.
По вопросу о конфискованном имуществе Антоний и Цезарь примирились. Теперь, как говорили, они снова поссорились, на этот раз из-за выбора Цезарем консула, который должен был заменить его и служить
Антоний, и если эти двое когда-нибудь объединят свои силы… берегитесь!»
Возможно, муж Кэлпурнии разделял ее опасения.
В глубине дома, полностью отрезанный от улицы, находился необычайно большой сад. Дорожки, вымощенные галькой, обрамлялись невысокими деревьями и кустарниками и украшались журчащими фонтанами и изящными статуями.
Самой заметной из них была бронзовая статуя Вакха, стоявшая в центре сада и возвышавшаяся над всем остальным. Бог вина и экстатического освобождения был изображён в своём юношеском облике, в длинных свободных одеждах. Виноград и лозы украшали его длинные волосы и обрамляли его мальчишеское, безбородое лицо. В одной руке он держал вертикальное копьё, увитое плющом, в другой – гроздь винограда. Но самой поразительной деталью были серебряные рога, растущие из его висков. Статуи, изображающие Вакха с рогами, были редки, по крайней мере, по моему опыту. Говорили, что он обнажал свои рога только в тот момент, когда его неистовые поклонницы, называемые менадами или вакханками, находились на грани божественного безумия, называемого вакханалией.
«В прошлый раз, когда я был здесь, этого не было», — сказал я Цинне, проходя мимо статуи. «Этого не было среди украшений Помпея».
«Ты прав. Статуя прибыла вместе с Фульвией. Иронично, что она привезла с собой бога вина, но не позволяет самому Антонию играть Вакха».
Это было не единственное изменение, которое я заметил. Когда я в последний раз был в саду, там стояло множество обеденных диванов, заваленных пухлыми подушками, среди невысоких беседок из мирта и кипариса – элегантное место для знаменитых шумных вечеринок, устраиваемых тёплыми летними вечерами, когда Цитерис играла роль хозяйки, а Антоний буквально изображал Вакха, с плющом, обвивающим его лоб, и с бесконечно наполняемой чашей вина в руке. Эти времена прошли. Мебели стало гораздо меньше, и то, что было, выглядело гораздо менее уютным. Угол, где сидел Антоний, сопровождаемый писцами по обе стороны и…
Стол со свитками перед ним больше напоминал кабинет судьи, чем место для вакханалии.
Антоний был официально одет в консульскую тогу, отороченную толстой красной каймой. Он диктовал одному из писцов, но остановился при нашем приближении. Его широкое, сурово красивое лицо расплылось в лучезарной улыбке при виде Цинны. Он поднялся со стула, и они обнялись. Меня поразил контраст. Цинна был строен и обладал классической красотой. Антоний, с его грубым лбом и вмятым носом, был немного ниже ростом, но вдвое шире.
«А вот, Гордиан, позволь мне обнять тебя!» Это было неожиданно, но я неловко подчинился объятию, выжимавшему из моих лёгких весь воздух. У Антония было телосложение боксёра и сила тоже.
«Поздравляю!» — сказал он, выпуская меня из объятий, но затем схватив меня за плечи так, словно намеревался их раздавить.
В своём энтузиазме он начал меня трясти. Я стиснул зубы, чтобы они не стучали.
«Поздравляю!» — снова сказал он, наконец отступая назад.
«Но… для чего, Консул?»