Тролльхеттен
Шрифт:
Подобное иногда случается — разум жаждет одно, а душа совершенно другое, и в сознании возникает трещина.
Когда начались девяностые, Мартиков несколько воспрял духом. Человеком он был деятельным, и потому, воспользовавшись смутой и неразберихой пролез в старшие экономисты родного завода, а оттуда прямиком в «Паритет», где и принялся заколачивать деньги с новой силой.
С годами, Павел Константинович почувствовал волю и совершал все более и более рискованные ходы, некоторые из которых напрямую граничили с криминалом. Его семья (все еще без детей) вырвалась из серости
Еще два месяца назад, когда замечательная в этих местах весна пророчила не менее замечательное лето (ах, знали бы, какое оно будет), Мартикову стало казаться, что он снова видит жизнь такой, как в юности — сияющее небо у горизонта, сливающегося с водной гладью.
Он был почти счастлив. Ну кто, скажите, кто может похвастаться тем, что на пятом десятке вдруг обрел юношеское наслаждение жизнью? Вы скажете, что такое может случиться только с очень ограниченными людьми, и будете совершенно правы.
Естественно, он стал относиться к работе еще больше спустя рукава. И, конечно, так долго продолжаться не могло. Подобно Сизифу, Мартиков тащил камень на гору всю свою жизнь, и вот теперь его падение стало для старшего экономиста «Паритета» полной неожиданностью. Камень сорвался и стремился погрести под собой Павла Константиновича Мартикова.
Падение происходило в духе бредовой версии Гоголевского «Ревизора». Аж из самой Москвы прибыл налоговый инспектор, а с ним целый штат соглядатаев и ищеек. Мартиков подозревал, что кто-то стукнул о его махинациях и заложил его с потрохами. Этот кто-то, без сомнения, находился в штате «Паритета» и был в курсе всех дел старшего экономиста. Но кто, вот вопрос?
Налоговики перетрясли всю документацию и бумаги фирмы, а потом вытрясли всю душу из самого Мартикова. А если после этого там что-то и осталось, его вытрясло руководство фирмы, сопровождая сие действо непечатной руганью.
Павел Константинович был немедленно уволен. Налоговики предъявили ему счет с похожим на гусеницу рядом нулей, а затем последовало обвинение в мошенничестве и повестка в суд. И теперь, подобно двум разнокалиберным дамокловым мечам, над опальной головой Мартикова зависли Долг и Срок.
Все это случилось в течение каких-то шести часов, после чего по уши облитый грязью и униженный до невозможности Мартиков на негнущихся ногах побрел домой — ехать он сейчас не мог. Долг и Срок — эти два сиамских близнеца прочно сидели у Павла Константиновича на шее, не давая забыть о своем присутствии ни на секунду.
Первые десять шагов он сделал в детской растерянности, но уже отойдя на километр от родного заведения, стал потихоньку наливаться злобой. Кулаки его сжимались, губы шептали что-то ему одному слышимое, а глаза были бессмысленны и пусты.
Трещина в сознания проявилась с новой силой, став внезапно размером с большой каньон. Мартиков шлепал по лужам, насквозь промочив свои дорогие ботинки, но совершенно не замечал этого.
Как бы то ни было, когда Павел Константинович
И теперь он стоял — импозантного вида немолодой мужчина в долгополом дорогом плаще, повсюду изляпанном грязью, — и с пустым застывшим лицом смотрел на две тени, загородившие ему путь.
— Дед, стой, — повторил один из налетчиков, и они приблизились, заслоняя собой свет.
«Почему дед? — подумалось Мартикову, — Мне же всего пятьдесят два года!»
Вслух он сказал:
— Вам чего? — сухо, академично, и ни следа тех страстей, что бушуют в душе.
Одновременно Мартиков попятился и вышел из арки. Тени последовали за ним и оказались на свету — двое парней лет восемнадцати со следами вырождения на лице. Один был высоким с короткой стрижкой, и, вероятно, в свое время массивным, но сейчас мощно исхудал, кожа висела у него на лице неприятными складками. Второй — вообще заморыш, сгорбленный со слипшейся копной волос неопределенного цвета. Волосы падали ему на лицо, узкое, нездорового цвета и необлагороженное интеллектом, вероятно, даже в свои лучшие дни.
— Плащик сымай, — прошипел заморенный и ткнул пальцем для наглядности в названную одежку.
Шпана. Гопники. Судя по всему еще и наркоты. Хотят денег, хотят дорогой плащ Павла Константиновича, как будто мало сегодня напастей свалилось на голову бывшего старшего экономиста. Вот теперь еще и ограбят возле собственного дома, и… опа… бывший здоровяк достает ножик, может еще и прирежут тут же.
Нож был выкидной, длинный, из хорошей голубоватой стали.
— Ну ты че?! — спросил заморенный, — плащик давай! Баксы есть?
А Мартиков стоял перед ними и чувствовал, как злость перехлестывает через край, затмевая все остальное. Сами собой вдруг сжались кулаки, так что ногти впились в ладони, оставляя неровные полукруглые бороздки. Эти двое, этот человеческий мусор, они мешают ему, они смеют его задерживать! Нет, хватит.
Павел Константинович чувствовал, как нелепая, широкая и более похожая на оскал улыбка сама собой выползает на лицо. Трещина в сознании ширилась и наполнялась огнедышащей лавой.
— Не дури! — поспешно сказал при виде улыбки бывший здоровяк и шагнул вперед, неуверенно помахивая ножом, а потом встретился с Мартиковым глазами.
Глаза у грабителя были маленькими, воспаленными и все время слезились. Какие глаза были у самого Мартикова, он не мог сказать, но гоп вдруг остановился, отвесив массивную до сих пор челюсть.
— Колян… — сказал бывший здоровяк, — Колян он…
Павел Константинович больше не медлил. Не в силах соображать от затмевающей все и вся ярости, он подхватил с земли половинчатый осколок кирпича, и с боевым воплем метнул его в здоровяка. Очень точно, словно и не пропускал физкультуру в школе. Кирпич попал в руку здоровяку с леденящим хрустом и вышиб нож, налетчик заорал, и стал падать лицом вперед. Следующий из свободно валяющихся по округе снарядов воткнулся в ребра заморенному, заставив его сложиться пополам и с задавленным плачем улечься на асфальт.