Тролльхеттен
Шрифт:
Что?
Потом он вспомнил. Глаза его, доселе бессмысленные, вдруг растерянно моргнули, а потом испуганно расширились, когда пришло осознание.
— Нет, — сказал Василий сипло, — не было…
Но это было. Он помнил точно. Он помнил все до последней детали с пугающей ясностью.
А спустя еще мгновение он понял, что не один.
Ощущение это пришло почти незаметно, но вместе с тем явно: так, вы чувствуете, что открылась дверь, когда холодный язык сквозняка овевает ваши ноги. Вы можете говорить себе сколько угодно, что вам показалось, и никакого сквозняка нет, но стоит подойти
Опасность была рядом. Совсем рядом и потихоньку приближалась к лежке. Давила.
Самое неприятное заключалось в том, что Василий знал, кто находится возле контейнера. И приблизительно догадывался, что ему надо.
Васек рывком сел, сердце билось как сумасшедшее, кровь стучала в висках, а легкие жадно хватали воздух. Похмелье исчезло, захлебнувшись в адреналиновой волне. Василия пробила холодная испарина, он напряженно вслушивался.
Птичье пение — довольно вялое по причине дождливого дня. Звуки автомобильных двигателей с близкой улицы. Шум воды, отдаленно — это с речки.
Хруст ветки совсем рядом. Сухая хворостина, их тут много нападало с окружающих деревьев. И вот теперь она хрустнула под чьей-то незнакомой ногой.
Полноте, да незнакомой ли?
Василий прикусил костяшки пальцев, впился в них зубами. Зародившийся было страх быстро уступал место панике.
Вот еще одна ветка хрустнула, еще ближе. Посетитель ступал неслышно, вот только изредка ломкие прутики выдавали его шаг. Стал слышен еще один звук: тяжелое надсадное дыхание. Так может дышать курильщик с сорокалетним стажем, с хрипами и каким-то бульканьем. А может так бы звучали легкие туберкулезного больного или человека, который вдруг стал дышать после того, как утонул, и его грудная клетка наполнилась водой.
Неприятный звук. Он теперь раздавался за тонкой стальной стенкой контейнера, Василий был в этом уверен. А следом донеслось и подтверждение — с раздирающим тишину скрежетом неизвестный провел чем-то острым по металлу.
«Когтем! — завопило паникующее сознание, — когтем провел!»
Тишина. Шум плотины. Может быть это все сон?
По контейнеру стали постукивать. Легонько, чуть слышно и с каким-то странным цокающим звуком. Ни жив ни мертв, Василий слушал как постукивания перемещаются вдоль стены, потихоньку приближаясь к задернутой ширме. А когда они достигнут ее, неведомый посетитель больше не будет церемониться. Ведь он не для того пришел, чтобы с Васьком побрататься. Последний удар по металлу прозвучал в опасной близости от входа, и именно он заставил Василия стремительно действовать.
Ухоронка! Он точно помнил, что никогда не показывал ее Витьку (и только не говорите, что это не он скребется за стеной). А значит и то, во что сейчас превратился напарник о тайнике знать не должно.
Васек кубарем скатился в яму, скривился, когда задел спиной за изогнувшееся железо. Потом подхватил кипу тряпья и распределил ее над проемом, намертво перекрыв путь свету и воздуху. Под ногами что-то пискнуло, зашевелилось, но Ваську было плевать, он бы сейчас и в деревенский нужник сиганул, лишь бы избежать
Мягкий, теплый крысиный бок задел его за ногу, голый чешуйчатый хвост скользнул по оголившейся щиколотке. Грызун замер там внизу, в полной тьме, а потом заспешил по своим крысиным делам. Так уж повелось на лежке: крысы совершенно не боялись людей.
В ухоронке царила полнейшая тьма. Васек замер, задержал то и дело вырывающееся из-под контроля дыхание. Он напряженно вслушивался.
Резкий звук рвущейся мешковины, и в ухоронке появились проблески света — это визитер разорвал ширму.
«Разорвал?» — в панике подумал хозяин лежки.
Получалось, что так. Уничтожив мешающую ему ширму, незваный гость сделал тяжелый шаг, гулко отдавшийся по металлическому полу. Он был внутри, в лежке, и от спрятавшегося беглеца его отделяло от силы метра полтора.
Еще шаг. Но ведь когда он двигался вокруг лежки, то делал это бесшумно! Так зачем же…
Еще шаг, такой, от которого вздрогнул весь массивный контейнер. Если бы Василий не начал катастрофически спиваться сразу после школы, он бы наверняка сравнил его с поступью каменной статуи в «маленьких трагедиях». Хотя нет, в таком состоянии он уже не мог сравнивать, мог только лежать, сгорбившись на холодном и сыром полу, да беззвучно скулить от страха.
Шаг третий, ничуть не легче предыдущего. Оставалось только удивляться, как не проваливается пол контейнера. Слабые ростки света, пробивающиеся сквозь нагромождение тряпок, увяли — гость стоял прямо над ухоронкой. От скорчившегося Василия его отделял в лучшем случае метр.
Настала тишина, такая напряженная и звенящая. Что казалось возможным повторить подвиг Будды и услышать, как растет трава. Или, на худой конец, белесые отростки корней, если вы сидите в земляной яме на метр ниже уровня почвы.
А потом, подобно реву медных труб, предвещавших начало Страшного суда (по крайней мере, беглецу так показалось) над самой его головой раздался голос.
Кошмарный, исковерканный, какой-то булькающий, словно вода по-прежнему плещется в сморщенных легких, но, вместе с тем, по-прежнему узнаваемый:
— Вассе-е-ек… — протянул его без сомнения мертвый напарник, — Вассе-е-к я т-тут…
Это было уже слишком. Нервная система Василия Мельникова, которого уже седьмой год окрестная ребятня знала, как бомжа Васька, издерганная многолетними возлияниями, многолетними же стрессами, дала сбой, и он отрубился, лежа прямо под ногами своего бывшего друга, собутыльника, а ныне неизвестно кого — Витька.
Надо отдать должное Василию — очутившийся на его месте средний житель белых домов Верхнего города отрубился бы гораздо раньше.
Очнулся беглец только к вечеру, когда на город стали опускаться первые сумерки, а старший экономист Мартиков только покидал двери родного заведения. Минут пять, Василий сидел, глядя на жидкий вечерний свет, который снова просачивался в тайник. Потом единым движением сгреб барахло и поднялся наверх.
Неприятный дождик затекал в зияющий проем. Скомканная, рваная ширма тряпкой валялась в натекшей луже. Сквозь дыру было видно машины с включенными габаритами, снующими туда-сюда вдоль улицы. И никого не было.