Трое в машине
Шрифт:
Не знал Демин, как определить свое поведение, каким словом назвать свое упрямое желание. Может быть, любовь к жизни? А жизнь это и есть любовь. В высшем смысле. Она-то и помогает Демину быть мужчиной. Он терпит, он не сдается еще и ради самоутверждения. Каждый хочет уважать себя, и он тоже. Чтобы жить. А случай, такой вот случай, может раздавить любое уважение к себе. И ко всему роду человеческому.
— Думайте, Долгополов, думайте, — с напором сказал Демин. — Спешить надо. Ни один порядочный человек не даст вам улететь.
— Смотри, Татка, с порядочным едем! —осклабился Жареный. В нем
— А улетите, так все равно сядете, — продолжал Демин. — И к трапу вам подадут раковую шейку. И опять вам небо в клеточку, Георгий Долгополов. А еще вернее, девять грамм.
— Смотри, Татка, волокет! — Жареный снова потрепал Демина по плечу. — Грамотный, с-сука! —и резко ткнул Демина в челюсть твердым, как полено, кулаком. У Демина клацнули зубы, машина вильнула, будто удар пришелся по ней, гравий обочины застучал по днищу.
— Не тронь его! — глухо сказала она. — Пусть ведет.
Демин выровнял руль.
Она испугалась возможной аварии. А Демин только сейчас ощутил, что дуло уже не давит в спину. Не заметил, когда она его убрала, напряжен был: как, о чем и к чему вести разговор. Но уловил, как она испугалась, когда гравий забарабанил по днищу. А за обочиной сразу откос, еще бы чуть-чуть, на ладонь вправо — и они могли опрокинуться. Тюрьмы она не боится, тюрьма где-то когда-то, то ли дождик, то ли снег, то ли будет, то ли нет. А угроза аварии — вот она. В любой миг. Демин уже не один, у него машина в помощниках.
Трое в машине. Три судьбы в машине времени...
Челюсть отходила после удара, тянуло почесать ее, помассировать, но — терпи, лучше не подавать виду.
— Перед рощей будет мост, — сказал Демин. Над железной дорогой. Высота метров двенадцать.
— Ботай, сука, ботай, не много осталось, — отреагировал Жареный.
— На скорости девяносто можно пробить бордюр и сделать ласточку.
— Это ты к чему? — поинтересовался Жареный.
— А к тому, что рощу мне ждать незачем.
— А, с-сука, нашел кого пугать! Через мост я тебя за глотку перевезу, вот так! — он схватил Демина за шею обеими руками, и Демин ощутил и злость его звериную и силу, и опять машину повело в сторону и забарабанил гравий.
— Не тронь его! — вскричала она.
— Мусора жалеешь, — проворчал Жареный, отходя. Если бы она не закричала, он бы увлекся. — Жалей, жалей, он тебе на полную катушку влепит.
У Демина дрожали руки, тягучая слюна мешала дышать, он хватал воздух открытым ртом. И откуда сила у подонка! Ведь не работал всю жизнь, не занимался спортом. Поистине «нечистая сила».
«Терпение, терпение! — твердил себе Демин, преодолевая ярость. — До моста дотянуть, до моста!». Он уже был на грани, казалось, не стал бы думать — баранку вправо и через бордюр. Машина в лепешку, из пассажиров паштет, месиво.
— Мне вас не жалко, Жареный, ни на грош! — проговорил Демин. — Мне ее жалко. — Он кивнул назад.
— А вы себя пожалейте...
Она снова перешла на вы!
— Себя пожалейте, — повторила она небрежно-наигранно, — а меня нечего, я пропащая.
Показался мост, примерно в
«Ты испугаешься, если женщина. Себя спасешь и меня. А если ты животное... туда мне и дорога». Он верил в женщину. Надеялся на свою веру в женщину.
Чтобы жить, надо не бояться смерти. Тот, кто научился умирать, тот разучился быть рабом. Так еще в средние века писали.
Но что значит «научился умирать»? Кто этому научит, какие такие учителя и в какой школе?
Адаев из «Вечерки» тоже верил, написал о ней очерк. Рассказал, как побывал в школе, что слышал от классной руководительницы. «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет, — говорила Валентина Лавровна. — Она из таких. Комсомолка. В самодеятельности участвовала, грамоты получала на смотрах, и дети ее любили, каждое лето она возила малышей, как вожатая, в школьный лагерь». Классная повела Адаева в зал, показала стенды с дипломами и нашла Танин — за первое место по художественной гимнастике. «Я даже не удивляюсь ее поступку, так можете и написать, — говорила Валентина Лавровна, — благородство у нее в крови. — И в заключение добавила:—Что ни говорите, а моральный, идейно-политический стержень молодого человека формируется все-таки в школе. И мы этим гордимся. Не в семье, где родители нынче оба работают, не в семье, смею вас заверить, и тем более не на улице...»
Промелькнул перекресток дорог с голубым щитом и двумя белыми стрелками — прямо «В аэропорт», вправо «На вокзал». Прямо — это через мост, вправо — это вдоль железной дороги. Которая идет под мостом.
— И семью свою пожалейте, плакать будут. — Она пыталась его образумить, разжалобить, но говорила с усмешкой, скрывая под ней свой страх.
— Нет у меня семьи, — ответил Демин, отсекая ее надежду, и добавил мстительно:— Некому плакать. Так что «никакой трагедии», — повторил он слова Жареного. — Трагедия — это гибель достойной личности, которая много сделала для других и еще способна сделать. Я же ничего не сделал.
— Настырный, сука, Соломон-премудрый, — процедил Жареный. — Глянь сюда, падла, глянь! Вот! — Он поднес к лицу Демина свои скрюченные пальцы. — Вот тебе, сука, ошейник, протащу тебя, как бобика!
— Машина без руля перевернется и на ровном месте, — предостерег Демин, напрягая шею. И руку напряг. Правую, ближе к Жареному. «Будь свинчаткой, рука, железом, обухом», — начал внушать себе Демин.
Он придавил педаль газа до пола, машина взревела, понеслась на подъем, на мост. Он представил, как ее отбросило в угол сиденья скоростью, страхом, отчаянием, она закрыла глаза. А Жареный развернулся, подался к нему.
— Не надо, — услышал он ее голос, ощутил ее дыхание на своем затылке. — Не надо, тише... — Она положила руку ему на плечо. — Тише, прошу вас...
Демин сбросил газ, машина сразу сбавила ход, по скольку шла на подъем, включил вторую передачу и медленно, очень медленно пошел на мост.
— Так? —спросил Демин, не оборачиваясь.
Она не ответила.
— Такая скорость вас устраивает? — повторил он подчеркнуто.
Не ответила.
Демин медленно проехал мост, торжественно проехал, можно сказать, торжествующе.