Тривейн
Шрифт:
Кавалькада на всем ходу затормозила у главного подъезда. Двери первой и третьей машин распахнулись, и еще прежде, чем автомобили полностью остановились, оттуда уже высунулись люди, в любой момент готовые из машин выскочить.
Сэм Викарсон, перегнувшись через перила парадной лестницы, с интересом наблюдал за приехавшими: очень хотелось, чтобы Тривейн, выйдя из машины, сразу его заметил. Президент должен быть готов к этому – увидеть его самым первым из тех, кто в любом конце земли с нетерпением ожидает прибытия президента. Он сказал как-то Сэму, что чувствует облегчение, когда среди встречающих есть
Викарсон понял. Именно этим ему и не нравилась работа в Белом доме – может быть, только этим. Никто не желал огорчать первого человека страны. Если для этого требовалось скрыть факты или изменить их таким образом, чтобы потом спокойно представить на рассмотрение президента, то все, не задумываясь, так и делали. Разумеется, из лучших побуждений: у президента и так масса забот, и далеко не из приятных. Если одной-двумя будет меньше, кому это повредит?
И все-таки основной причиной оставался страх.
Даже Сэм чувствовал, что попался в эту ловушку. Точнее, две ловушки: страх и симпатия. Он, например, столь ловко облекал в нужную форму доклад о положении дел в торговле, что тот полностью подтверждал точку зрения президента, тогда как на самом деле там было о чем поспорить, «Бели ты когда-нибудь еще раз сделаешь это, Сэм, то ты вылетишь!» Нередко Викарсон задумывался: а как сложились бы его отношения с предшественником Тривейна?
«Черт побери, все-таки хороший он президент! Просто восхитительный», – подумал Викарсон, увидев, что Тривейн вышел наконец из автомобиля и придерживает дверцу, выпуская Филис и о чем-то разговаривая с охранниками. Люди ему верят – самые разные люди, повсюду. Если сравнивать его с теми, кто был до него, то лучше всего сделать это словами репортера из «Нью-Йорк таймс»: «...спокойная натура Эйзенхауэра, обходительность и страстность Кеннеди и напористость Джонсона».
Сэм с сочувствием подумал об оппозиционной партии или партиях. За восемнадцать месяцев пребывания в Белом доме Тривейн установил там свой стиль, утвердил свои взгляды, свое отношение ко всему. Впервые за многие годы страна обрела в своем лидере коллективную гордость. Тот, кто занимал это кресло перед Тривейном, тоже, в общем, достиг этого уровня. Почти достиг, если бы ему не помешали. Тривейну же удалось кое-что еще: благодаря его страстной жажде спокойствия, силе его личности, а также умению слушать он смог остудить пыл экстремистов.
Тривейн оказался именно тем человеком, который был нужен сейчас на этом месте. Это было его время. Другой едва ли сумел бы до такой степени сохранять спокойствие в любых ситуациях, что было подчас не менее трудным, чем остановить бурю. И все же назвать его бесчувственным, лишенным эмоций было нельзя. Администрация Тривейна ввела немало смелых новшеств в самых различных сферах жизни, однако в концепции они оказались более драматичными, нежели в исполнении. Сообщения их были смягчены, их называли «сменой приоритетов». И это были: жилищное строительство, медицина, образование, проблемы занятости, короче, осуществлялась долгосрочная национальная стратегия.
Да, Сэм Викарсон, несомненно, испытывал огромную гордость, вполне, кстати, обоснованную, за Тривейна. Так
Продолжая наблюдать за прибывшими, Сэм с удивлением заметил, как с другой стороны из машины Тривейна вышел какой-то пожилой человек. Вглядевшись, Викарсон узнал Франклина Болдвина: банкира, старого друга Тривейна. «Ужасно выглядит», – подумал Викарсон. Что ж, понятно: старик только что похоронил Уильяма Хилла, своего старого, времен детства друга. И вот Большого Билли больше нет. Очевидно, старик Болдвин понял, что и его час не за горами.
То, что президент пришел на похороны Хилла, да еще сказал несколько слов о покойном до начала официальной церемонии, говорило о его чувстве долга и обходительности. А то; что он привез с собой в Хай-Барнгет Болдвина, свидетельствовало о его доброте.
«Оценка: отлично». Недаром в предвыборной кампании эта фраза стала такой популярной.
Филис наблюдала за мужем, поддерживающим под локоть Фрэнка Болдвина, пока тот поднимался по лестнице к главному входу. Викарсон кинулся было помочь, но Эндрю недовольно покачал головой, и молодой юрист понял: президент сам позаботится о Болдвине.
Филис тоже чувствовала скрытую гордость, когда Тривейн такими вот жестами умел придать особую значимость простой церемонии. Достойные чествуют достойнейших... Что ж, юный принц не так уж юн, но... В правлении Тривейна можно найти что-то общее с правлением короля Артура, или с тем, как это старались представить историки, подумала Филис. Она знала, что муж рассмеялся бы, если б услышал от нее эти слова. Его всегда раздражало проявление куртуазности, он просил не искать обобщений там, где их быть не может. И это тоже было частью его обаяния: особая атмосфера доброты и скромности окружала его. Даже его юмор отличала мягкая ирония к самому себе. Филис всегда любила своего мужа. Он был из тех, кто достоин любви. Сейчас же она просто его обожала. Может, это не так уж и хорошо, может быть, это даже и не совсем нормально, но ничего поделать с собой она не могла.
Филис считала, что само положение президента вызывает к нему особую почтительность, но Энди с этим не соглашался. Он никогда ни разу никому не напомнил, что окончательное решение зависит от него, ни разу никому не пожаловался, что принятие решений – проблема не из простых. Никогда никакой драматизации своего положения.
Но объясняться ему приходилось, и не раз: «Нация, которая в состоянии совершать межзвездные путешествия, в состоянии позаботиться и о своей планете. Народ, столько получающий от земли, должен воздать этой земле сторицей. Граждане, которые тратят миллионы за границей, могут строить и в пределах собственных границ...»
После подобных выступлений вера в него только укреплялась.
Филис шла вслед за мужем и Фрэнком Болдвином: охранник помог ей раздеться. Все вместе они проследовали в просторную гостиную, где какая-то добрая душа – возможно, Сэм, подумала Филис, – уже развела огонь. Ее немного беспокоил Болдвин: похоронная служба была долгой и тяжкой, в церкви сквозило, от каменного пола тянуло холодом.
– Сюда, Фрэнк. – Тривейн придвинул кресло ближе к огню. – Отдохните, а я приготовлю чего-нибудь пылить. Добрый бокал вина всем нам сейчас только на пользу.