Триполье

Корнилов Борис Петрович

командир с комиссаром.

Щеки, крытые прахом,

лиловые

в страхе,

ноги, гнутые страхом,

худые папахи.

Бело тело скукожено,

с разумом — худо,

в галифе поналожено

сраму с полпуда.

Русый волос ладонью

пригладивши гладкой,

командир поперхнулся

и молвил с оглядкой:

— Подведите к начальнику,

добрые люди,

я скажу, где зарыты

замки от орудий…

И стояла над ними

с душой захолонувшей

Революция,

матерью нашей скорбя,

что таких прокормила

с любовью

гаденышей,

отрывая последний кусок от себя.

И ее утешая —

родную, больную, —

Шейнин злобой в один задыхается дых:

— Трусы,

сволочь,

такого позора миную,

честной смерти учитесь

у нас, молодых.

Даже банде — и той

стало весело дядям,

целой тысяче хриплых

горластых дворов:

— Что же?

Этих вояк

в сарафаны нарядим,

будут с бабой доить

новотельных коров…

— Так что нюхает нос-от,

а воздух несвежий:

комиссаров проносит

болезнью медвежьей…

— Разве это начальники?

Гадово семя…

И прекрасное солнце

цвело надо всеми.

Над морями.

Над пахотой,

и надо рвами,

над лесами

сказанья шумели ветра,

что бесславным — ползти

дальше срока червями,

а бессмертным —

осталось прожить до утра.

ДОПРОС

В перекошенной хатке

на столе беспорядки.

Пиво пенное в кадке,

огуречные грядки

и пузатой редиски

хвосты и огрызки.

Выпьют водки.

на закусь —

бок ощипанный рыбий…

Снова потчуют:

— Накось,

без дыхания выпей!

Так сидят под иконой

штаб

и батько Зеленый.

Пьет штабная квартира,

вся косая, хромая…

Входят два конвоира,

папахи ломая.

— Так что, батька, зацапав

штук десяток за космы,

привели на допрос мы

поганых кацапов…

Атаман поднимается:

— Очень приятно!

По лицу его ползают мокрые пятна.

Поднимается дьякон

ободранным лешим:

— Потолкуем

и душеньку нашу потешим…

Комсомольцы идут

стопудовой стеною,

руки схвачены проволокой

за спиною.

— Говорите, гадюки,

последнее слово,

всё как есть

говорить представляем самим…

Здесь и поп и приход,

и могила готова;

похороним,

поплачем

и справим помин…

Но молчат комсомольцы,

локоть об локоть стоя

и тяжелые черные губы жуя…

Тишина.

Только злое дыханье густое

и шуршащая

рваных рубах чешуя.

И о чем они думают?

Нет, не о мокрой

безымянной могиле,

что с разных сторон

вся укрыта

осеннею лиственной охрой

и окаркана горькою скорбью ворон.

Восемнадцатилетние парни —