Тринадцатый двор
Шрифт:
— Это я понимаю. Боюсь предстать перед Всевышним судиёй во всей своей мерзости. Скажет: «Ты же знал, что земная жизнь человеку дана для подготовки к вечной. Так-то ты, сукин сын, подготовился? А ну-ка, бей его, ребята!». И черти возьмутся за меня. Станут наносить удары грязными копытами по лицу. Вонзать острые волнистые рога мне под ребра.
— Фу! Не хочу слушать! Ну и фантазия у тебя.
— Позавчера ездили в Волоколамск на картофельные поля картошку воровать. Никандру мой тесть дал мохеровую вязаную шапочку. И ночью, при свете луны, я как глянул
— Зачем так далеко мотались? У нас в овраге огороды.
— Красть у своих? Потом стыда не оберёшься. Можно куст-другой вывернуть, картофелин десять взять, на костре испечь. Но не шесть же мешков выкапывать.
— Шесть мешков набрали? И что, «Запорожец» Гаврилова всё увёз?
— Увёз.
— Ваш Никандр — вылитый Самсон, что в фонтане Петергофа. Грудь широкая, тело атлетическое.
— Ну да. На скульптуру он похож. Даже той же бородой.
— Какой бородой? — засмеялась Нинка. — Он тебе не старик Хоттабыч. У Самсона сила заключалась в длинных волосах. Это библейский герой. Его напоили и у пьяного волосы отстригли.
— Я даже знаю, кто. Наши школьные учителя, директор и завуч. Они, опасаясь силы учеников, всех нещадно болванили. Кричали: «Бога нет!». А сами по ночам выходит, Библию листали.
— И всё-таки ты в долгу перед ними.
— За что? За то, что в течении десяти лет дурака из меня делали?
— Я не про учителей. Про твоих верных «оруженосцев». Они горбатятся на тебя за миску супа, а ты забираешь у них даже те деньги, которые им даёт Лев Львович. Смотри, сколько за год они успели. Подвал отремонтировали. Квартиру твою — полностью. У меня всем на зависть европейский ремонт сделали. Теперь трудятся у бабы Паши. А ведь если бы платить им за работу, то они бы и себе на жилплощадь скопили.
— Им жилплощадь не нужна. А на нужды я им не отказываю. Вон, у Никандра две малиновые рубашки и дюжина красных носков с золотой нитью. В таких только Майкл Джексон со сцены поёт. Они сыты, пьяны, есть крыша над головой. Но ты права, совесть моя нечиста. Надо им что-то хорошее сделать, я что-нибудь придумаю.
— Придумай, пожалуйста. Я тебя очень прошу. И знаешь, так и не смогла вчера трусы найти. Мистика какая-то.
— Без трусов ходишь?
— Почему? Сегодня, как положено, «сандей» надела.
— Чего надела?
— У меня трусы из набора «неделька», на каждый день — свои.
— Я думал, такие уже не носят. Лет десять назад были в моде.
— Чистое, новое бельё всегда в моде. Мне два набора Майя Каракозова подарила. А ей из Лондона привезли на днях. А ты говоришь, — «десять лет назад».
— Противно смотреть на Каракозовых. Миша лебезит перед ней, а она кричит на него, обзывает мужа по-всякому, не стесняясь людей.
— Когда ты в Волоколамске картошку воровал, Майя сидела на твоём месте и жаловалась, что супруг её не ласкает. До того дошла, что своё отражение в зеркале целует.
— Для чего? — не понял Василий.
— Женщине внимания хочется,
— Смешные люди, с жиру бесятся.
— А что им не беситься? Детей нет. А тут, что случится, сдадут моего Доминика в дом инвалидов, как Славика Мимоходова.
— Меньше водись со всякой поганью, дольше проживёшь, — вырвалось у Грешнова.
— Вась, кроме тебя я ни с кем не «вожусь». Себя «поганью» называешь?
— Ну, прости.
— Ну, прощаю.
Начинкина что-то вспомнила и улыбнулась.
— Чего? — поинтересовался Василий.
— Да, Истуканов сватался. Говорил: «случись с тобой что, стану опорой твоему сыну».
— Когда сватался?
— Да всё тогда, когда ты картошку тыбрил, — засмеялась Начинкина.
— Вот гад. Ни на минуту отъехать нельзя. Со смерти Юрка ещё год не прошёл.
— Да. А люди очередь уже занимают.
— Чего теряешься?
— Смеёшься?
— А Славика жаль. Но он в детстве всё, что хотел, получил. И конь металлический, управляемый педалями, и велосипед, который старшие ребята не отбирали, — всё у него было. Сестру, видимо, обделяли. Поэтому, когда родители умерли, она его фиктивно женила, ещё кое-какие махинации провернула, используя его инвалидность. А затем, с чистым сердцем в «дом скорби» сдала.
— Я об этом и говорю.
— Нин, я всё понял, но муж из меня… Сама видишь. Чего загрустила?
— Всё одно к одному. Бандиты заезжие в магазин приходили. Спрашивали, есть ли у меня «крыша».
— Скажи: «Гимнаст — моя крыша».
— Лев Львович — не бандит, он бизнесмен.
— Он такой бизнесмен, что страшнее всякого бандита. Его все знают и боятся.
— Может, у нас и знают, а приезжим-то что? Был бы у меня муж, он бы заступился.
— Но я же тебе не муж.
— Так в чём дело? Всё есть, — и квартира, и магазин, и медцентр. Да и я стараюсь за собой следить.
— А Наталья? Она не даст мне развода. А Олеся? Дочь не простит. Да и с Бертой кто гулять будет? Вон попросили один раз твою целующую зеркала, пришлось потом щенков топить. Я тебя люблю, ты это знаешь. А чтобы жизнь менять — это выше моих сил. Пусть всё остаётся так, как есть. Перемены всегда всё портят.
— Да, — грустно признала Начинкина.
— Согласна? — удивился Василий.
— Ты мне не муж. Господи, — взмолилась Нина, — пошли мужа и защитника.
— Правильно. Молись. Бог не оставит без внимания искреннюю молитву. Обязательно мужа пошлёт.
— Ты серьёзно?
— Серьёзнее не бывает. Человек получает по вере. Если веришь, обязательно получишь то, что просишь.
— Я верю.
— Значит, даже не сомневайся. Будет у тебя муж. Чего опять нахмурилась?
— Адушкин ультиматум поставил. Он испугался бандитов. Говорит: «Или договаривайся с ними, или ищи себе другого сторожа». Говорю: «Даже Игнат их не боится». — «Игнат — дурак, а дураки ничего не боятся. В общем, ты меня услышала». Так что придется Игнату пока без сменщика работать. Согласится ли? У него же в овраге хозяйство, козы.