Тринадцать уколов

Тюрин Александр Владимирович

– Но откуда «извне», Холмс?

– Видно Володька работал не только с магнитной аурой, создаваемой электрохимическими реакциями мозга, но и с некой «жизненностью».

– Душой?

– Дружище, я не стал бы называть это величавым словом «душа». Просто стоячая тонкоэнергетическая волна, которая отвечает за развитие мозга и взаимодействие его частей. Трупу она, конечно, не нужна, поэтому, приобретя самостоятельность, группируется с другими подобными структурами. Не исключено, что именно из этого сложения волн и получается пресловутый темный астрал, известный по сочинениям господ

теософов и способный на многие гадости…»

На удивление и в галлюцинации водка осталась водкой. А портвейн портвейном. Дамочка же подсела ко мне поближе, открыв глубины выреза на своем платье. Я же простер свою руку в ее сторону вдоль спинки дивана. Потом мы выпили на брудер(швестер)шафт. Я затянул это дело и вдруг почувствовал – пора активничать, имею же право воспользоваться своим личным миражом. Пока я обрабатывал художницу Любу руками, она меня даже поощряла изгибами и прочими страстными телодвижениями. Потом, правда, оказала формальное, я бы даже сказал, подбадривающее сопротивление. Это, когда ей снимали «налет культуры», то есть одежку. Разок даже попробовала улизнуть в шутку.

Однако далеко дамочка не отбежала. Усевшись на мне сверху, вовсе уже не сопротивлялась, а стала прилежно трудиться, как крестьянка на строгом барине. И, кстати, проявила немало трудолюбия. Потом она слезла и пошла в ванну, я же в своем видении еще ухитрился вздремнуть.

До той поры, пока меня не пнули тапком с острым носком. Хоть и видение, а ощущения неприятные. Еще мешали насморк в носу и першение в горле, живот побаливал и в сортир хотелось… Это в галлюцинации не должно присутствовать. Или получается кошмарнавтика какая-то. А художница стоит передо мной почему-то с очень злобным выражением лица. Хорек по сравнению с ней просто дирижер Спиваков.

– Любаша, солнышко…

– Заткнись, – шипит она почище гюрзы. – Тебе, сволочь, слова не давали.

– Милая, – пытаюсь успокоить ее вкрадчивым голосом, – какая ж из меня сволочь? Ведь ты сама пошла на половое сотрудничество.

– Насильник, насильник… – ну и всякие такие слова, которые при всем желании уменьшительно-ласкательными не назовешь.

– Разве не ты пыхтела на мне с энтузиазмом достойным лучшего применения? – позанимался я еще психотерапией, хотя моя спина уже увлажнилась от искреннего испуга. Кажется, я спутал видение с явью!

– Ты принудил меня, гад-негодяй. Заставил вступить в сношение на тридцатой минуте появления здесь, на шестидесятой минуте нашего знакомства. Вот они твои малыши.

Оскорбленная дама торжественным жестом показала пакетик с тщательно собранными живчиками.

– Восемь лет тебе, подонок, восемь лет петушествовать будешь в зоне. Вместе с Петькой-дураком станете верзухами трудиться, только он лет на пять пораньше тебя на пенсию выйдет.

Вот так влип. Ну, стервь. Грохнуть ее что ли? Но я ж никого еще не убивал, даже не стукнул как следует. Если не считать моих видений. Или это не видения были вовсе? А такие же правды-реальности, как и та, что сейчас на меня навалилась. В таком случае, с художницей пора кончать… Нет, я Любу даже по-умелому взять за горло не смогу. А не сесть ли нам как-нибудь за стол переговоров?

– Извини,

я не хотел тебя обидеть-оскорбить. Все наоборот. Может, нам как-нибудь уладить это дело полюбовно.

– И не надейся, зверь, твои полюбовные дела я уже испытала.

– А сто баксов не устроят ли тебя, Любовь? Сотенка ведь кого угодно устроят.

– Ничтожный тип-козел-свинья, неужели ты думаешь, что мое унижение оценивается в какие-то сто убогих баксов? Тем более и в милицию я уже позвонила.

Мне стало так жарко, что влага принялась струями выходить из кожи. Надо же, напела ментам.

– Но, может, унижение твое оценивается в двести? А милиции заявишь, что пошутила, хотела постращать приятеля.

Люба полуотвернулась с умелой матерщиной на устах, а потом все-таки пошла на попятную.

– Через два часа, дрянь-мерзавец-зараза, ты должен мне выложить две тысячи долларов. Тогда я тебя прощу. Менты появятся минут через семь и я скажу им, что от потрясения забыла твои приметы, кто ты и откуда. Но если ты, падло-урод-скотина, захочешь схохмить и не рассчитаешься, я быстренько все вспомню. А теперь кругом, марш!

Я, похватав свои вещи и бумаги, скатился с лестницы как Тунгусский метеорит, едрить его налево.

Как же меня угораздило так влипнуть? Мысли мелькали, я метался как броуновская частица в поисках такси. Если б знал, что нахожусь в яви, разве сотворил бы плотскую любовь с такой плотоядной Любовью. И как мне теперь распознать правду в том, что случилось со мной раньше?.. Однако, доктор-наркоман все-таки убег в леса – значит, было от чего. Или мы с ним сообщники, и я тоже нарком? В этом случае оба мы «хуже». Возможно, я планировал операцию, он претворял. А раз доктор сейчас в отлучке, случилось короткое замыкание: сцеволин меня не усыпил, а напротив, взнуздал и толкнул на насилие.

Когда я схватил эти двести «штук» трясущимися руками и помчался к подлюке-стерве-Любке, плохо мне было. Так хреново, что даже полегчало. Глаза, а затем мозги заволокло мутью, отчего я слегка впал в прострацию. Поэтому не сразу понял, что около Любиного подъезда собралась толпа. Подчиняясь роевому инстинкту, стал протискиваться, напирать, и неожиданно вник в суть скопления народа. Интерес толпы был возбужден тем, что женщина покинула квартиру на восьмом этаже через окно кухни. Восьмой этаж – Любин этаж! Я проник еще дальше в бухтящую людскую гущу и пустил взгляд из-под чьей-то мышки. Лицо у трупа я не разглядел. И правильно – там мало что осталось. Но волосы, платье, отлетевшие туфли – все принадлежало художнице.

Две тысячи «зеленых» уже больше не пригодятся Любе, мне же пора сматываться отсюда. Потому что автор очередного злодейства, а именно доктор-душегубец, скорее всего, где-то рядом и возможно сопит мне сейчас в затылок. Он, как верный вассал, сохраняет мои денежки в целости, лишь потому, что однажды собирается придти, сгрести все и опустить занавес. Он опасен. А я нет. Судя по свиданию с художницей, накуролесить я, пожалуй, могу, но насчет мокрухи слабоват.

Удар может быть пропущен в любой момент, мои натянутые нервы звенят, чуть ли не лопаются, и только поезд принесет мне облегчение.