Трикветр
Шрифт:
— Ты видел, как это произошло?
— Нет, госпожа. Она сама призналась, глядя мне в глаза.
— Это правда? — я все еще не верила в ее виновность.
— Да, госпожа. — Не чувствую никакой лжи. В глазах ни капли раскаяния. Вот тебе и ангельская внешность.
— Согласна ли ты на вмешательство менталиста?
— Да, госпожа. Мне нечего скрывать.
Не разрывая зрительного контакта, осторожно проверила — открыта полностью, блока на памяти нет.
— Вспомни, как ты это совершила.
То, что она сделала с молодой беременной женщиной, было ужасно.
— Зачем?
— Он мой! Только мой! Она не имела права выходить за него! И ребенка должна была носить я! Я! Не она! — больная на всю голову ревнивая собственница, избалованная вниманием мужиков. Даже не нужно спрашивать признает ли себя виновной, нет, она уверена в своей правоте и некогда не раскается. Успокоится. Пять вдохов.
— Виновна! Приговор подтверждаю. — Сомнений не было, но сколько сил унесли именно эти три слова. Поймала взгляд обвинителя. Боль, черная тоска, облегчение, что близкие отмщены. Ни капли фальши или злорадства. Любит, не забудет, будет жить. Справедливость свершилась. Это придало мне сил.
Дальше сценарий повторился. Те же вопросы с некоторыми вариациями. Те же ответы. Двое разбойников, промышлявших на глухой дороге, насильник, муж, забивший насмерть жену от пустой ревности. Вердикт один — виновны. Уже уверовала в профессиональность судьи, когда в зал завели ребенка. Мальчонку лет восьми. Что должен совершить ребенок, чтобы такой малыш был казнен. В таком возрасте дети не способны на циничную продуманную жестокость. Или способны? Может снова обманчивая внешность?
— Сколько тебе лет? — Вопрос выбивался из привычного сценария, но не спросить не могла.
— Девять намедни исполнилося. Сирота я теперечи. Мамка родами померла, папка… Папку, говорят я убил. Ножиком. Токмо не помню как. Дядько Сур миня страже сдал, говорит, видал, как я ножик папке в спину втыкнул, когда он исти сел. А я не помню. Да и не мог я. Мы ведь с папкой два мужика жили дружно. Не ругалися. Да и чего нам делить-то? Работу кажный свою в дому сам делал. Помогали друг дружке ежели чего. А теперь папки нет. А он сильный был и одежку носил вон как у моего провожатого, — указал мальчик на стражника в легкой кольчужке. — И я, говорят убивец.
Я слушала сбивчивую речь ребенка и не могла придумать, о чем его спрашивать. Ментал исключен. Опасно. Могу выжечь неосторожным вмешательством, а если он невиновен, Вето отыграется на всех. Тогда остается свидетель.
— Обвинитель здесь? — никто не вышел. Странно. — Эми, нужно успокоить и накормить ребенка. Пусть подождет в комнатке рядом. Есть такая. И пусть найдут и приведут обвинителя. — Надо собраться и продумать вопросы. На чем-то подловить, чтобы усомниться в ответе и, придумала, следственный эксперимент. Тогда можно использовать ментал принудительно. Не зря я увлекалась детективами, ой не зря!
Последующие пять минут тянулись вечно. Наконец ввели Достаточно высокого обрюзлого и неопрятного мужика.
— Прошу простить,
— Представьтесь и расскажите, как дело было.
— Сур меня зовут. Крестьянин я с деревни соседней. Корин с Гаем в соседнем доме, значится, жили. Корин в страже служил, мальчонка по дому все хлопотал. Жили вроде дружно, не бедствовали. А я на базар торговать собрался. Хватил, а смазка для колес кончилася. Была б пустая телега, так стерпело бы до базару доехать. А с груженой оси стереть недолго. Вот и зашел по-соседски взаймы смазки взять. Захожу, Корин за столом трапезничает, а мальченка сножом за спиной у него. Не успел я рот открыть поздоровкаться, а нож уж из спины торчит, и Корин заваливается набок. Гай стоит, смотрит, и как не видит ничего. Глаза вовсе пустые. Подскочил я, а Корин уж не дышит. Вот стражу и вызвал.
— И часто Вы у соседей чего-нибудь одалживали? — Вопрос вырвался на подсознании.
— Бывало. Только ведь и возвращал всегда, — не соврал и всей правды не сказал. Возвращал да, но скорее всего очень неохотно и с большой задержкой. Возможно, был должен, но срок выплаты долга не подошел.
— А не покажешь ли мил человек на ком-нибудь, как сидел Корин. — в сторонке поставили табурет, посадили стражника из охраны Гая. — Пригласите мальчика. — Какой же силы нужен удар, чтобы такую кольчугу пробить? Ой, врешь ты, сосед.
— Гай, возьми нож, подойди и ударь им в спину стражнику. Да не бойся, сильнее бей. — Я пока ходили за обвиненным уже заменила живого человека на иллюзию.
При слове бей глаза мальчишки потеряли радужку. Удар был такой силы, что тупой нож вошел сквозь кольчугу, словно через яблочную кожуру. На ауре отпечатался след ментального вмешательства. Сильное подчиняющее заклятье. Кто-то сделал из ребенка идеальное орудие убийства. Виновен не мальчик, а тот, кто его подчинил. Приговор не может быть исполнен.
Пять вдохов.
— Вина доказана. Степень вины не соотнесена приговору. Осужденный находился под ментальным приказом в момент преступления. Мальчика изолировать, найти истинного виновника. — такой вариант решения не противоречит Вето. Приговор отменен. — Свидетеля подвергнуть ментальному считыванию. Есть сомнения в правдивости его показаний.
Остальные приговоры сомнений не вызвали. А вот с последним, что доставили для подтверждения приговора вместо оправданного ребенка, история вышла странная.
Молодой мужчина, приговоренный за убийство зажиточного рина, явно оговаривал себя. От добровольного ментального считывания отказался. Но логика вопила, что он кого-то покрывает своим самооговором. Я устала. Нужный вопрос никак не приходил на ум. Подтверждать приговор было нельзя, для опровержения не хватало убежденности. Пауза затягивалась.
И тут в зал ворвалась женщина, бросилась в ноги. Стража пыталась ее увести.
— Оставьте! Я ее выслушаю. Встань. У тебя есть, что мне сказать?