Тридцать три несчастья
Шрифт:
Гуляли в тесном кругу. В основном присутствовали Любкины родственники и соседи. Из театра Любка пригласила только Галку Белякову и Аришку Прокопьеву. Со стороны жениха был один лишь Борька Миронов. Все поздравляли новобрачных, а заодно и Коляна с трехлетием, пели под гитару и соседскую гармонь. Колян, обалдевший от такого торжества в его честь и оставшийся без присмотра, перепутал бокалы и вместо лимонада нахлебался шампанского. Он начал бузотерить, и его отправили спать к Любкиной однокласснице, соседке с верхнего этажа — Лерке Галдиной. Было сумбурно и весело. Около четырех утра все потихоньку разошлись, мать с теткой легли в детской, а Любанька с Кириллом до рассвета сидели в кухне и пили шампанское. Кирилл целовал ее, Любка таяла и строила радужные планы.
Отгуляла
Она как бы утратила статус матери-одиночки, и ее моментально вышибли из театра. Кирилл официально ребенка не усыновлял, и со стороны администрации увольнение было чистым произволом. Любка решила судиться.
Прознав о таком решении, завтруппой — тщедушный старикан с реденькими седыми волосиками на макушке и ехидно бегающими глазками — пригласил ее в кабинет для приватной беседы. Ласково заглядывая ей в глаза, Радий Афанасьевич достал из ящика стола тоненькую синюю папку и протянул ее Любане. Развязав веревочные тесемки, Любка раскрыла картонную обложку. В ней было всего два листочка. Но эти листочки вполне тянули на «волчий билет». На одном из них были выписаны все ее опоздания за два года, настоящие и мнимые, но проверить, доказать что-либо, а тем более опровергнуть было практически невозможно. На другом листке был составлен подробный отчет о ее непристойном поведении на организованной ею же пьянке по случаю сдачи спектакля «Завтра была война…».
Любаня побледнела и поняла, что ее загнали в угол.
— Не хочешь по сокращению, уволим по статье. Выбирай, — все так же ласково улыбался завтруппой, щерясь гнилым ртом.
Любаня не стала спорить, собрала свои вещи и покинула театр навсегда.
Глава 9
Кирилл был сражен этим известием. Рухнула часть его грандиозного плана. Он полагал, что по окончании института Любанька составит ему протекцию и его возьмут в штат знаменитого академического театра. А уж потом, со своей красотой и талантом, он, конечно, там не пропадет, его сразу заметят, и все пойдет как по маслу. Но такой поворот в сторону от ворот облюбованного им теплого местечка его никак не устраивал.
И он затаил обиду и раздражение на ни в чем не повинную Любаньку, которой и так было несладко. Она в полном отчаянии еще потыркалась в другие труппы, но ответ был всюду один — штаты переполнены, мест нет.
Кирилла вдруг стало бесить в ней все то, что раньше так ему нравилось, — как она ест, как ходит вразвалку этакой утицей, как похрапывает во сне. А от ее звонкого, веселого голоса, напоминавшего пионерский горн, он был готов мчаться из дому без оглядки.
Но никуда он, конечно, не бежал, а, стиснув зубы, терпел. Не такой он был дурак, чтобы вернуться в раздолбанную общагу и лишиться московской прописки. Кирилл держал себя в руках и старался не подавать виду, что уютное семейное гнездо стало для него местом кормежки и ночлега. Домой он возвращался вовремя, в свободные минуты гулял с сопляком Коляном, который раздражал его безмерно, выносил помойное ведро и целовал жену в щеку. Вот только спать с ней он стал все реже и реже, ссылаясь на усталость.
Но и зачахнуть во цвете лет он не желал и изредка устраивал себе «праздники души».
Ничего не подозревающая Любанька свято верила, что он уезжает с однокурсниками на два-три дня с шефскими концертами в какой-нибудь Александров, Суздаль или Кострому.
Она честно пекла ему в дорогу пироги и заботливо засовывала в сумку бутылочку водки.
А Кирилл, не будь дураком, заваливался к Любанькиной подружке Аришке Прокопьевой, веснушчатой рыжей бестии, с которой познакомился и целовался взасос на лестнице на своей же собственной свадьбе.
Не вылезая из постели, они пили Любанькину водку, закусывали ее пышными пирогами и весело подтрунивали над несчастной жертвой коварного обмана. Поначалу Кирилл строил некие планы в отношении Аришки, намекая на совместную жизнь и совместное творчество в прославленном коллективе. Но Аришка была баба не промах и быстренько поставила любовника
Спустя полгода, когда закончились Любкины скудные сбережения, начались лишения.
Кирилл продолжал учиться на третьем курсе того же театрального института, который кончила и Любаня. У него были проблемы с успеваемостью, и стипендию он получал нерегулярно. Правда, иногда, проклиная семейную жизнь, он разгружал ящики с овощами в соседнем магазине, но этого явно было недостаточно. Любанька занималась хозяйством, крутилась как могла, экономила из последних сил. Даже вставила разогнутую английскую булавку в электросчетчик, чтобы не платить за электричество. Но Колян потихоньку подрастал, и вместе с ним росли расходы.
Можно, конечно, было бы сниматься в массовках по три рубля за смену, но гордость дипломированной артистки ей этого не позволяла. Да и с ее ставкой — восемь рублей за съемочный день — ее все равно не взяли бы, даже если бы она и захотела. И, как назло, никто не звонил и ничего ей не предлагал — ни ролей, ни эпизодов, ни даже групповки. Словно бы она эмигрировала или умерла.
Необходимо было немедленно что-то предпринимать. И тут случилось нечто непредвиденное. Галка Белякова, бывшая Любанькина подружка по театру, пригласила ее с Кириллом на свою свадьбу в ресторан «Прага». Она выходила замуж за знаменитого кинорежиссера, который десять лет назад снял ее в первой роли, принесшей ей всесоюзную славу, и от которого она имела годовалого сына.
У Кирилла мгновенно созрел план. Любанька не упиралась и сдуру согласилась принять активное участие.
В течение недели она упорно тренировалась, вспоминая институтские занятия на память физических действий. Любаня восстанавливала свой этюд второго курса, когда она изображала вокзальную воровку-карманницу. Тогда ей необходимо было получить зачет, и она готовилась весьма тщательно — целый день проболталась на Казанском вокзале, наблюдая за яркими типажами — опустившимися личностями, подмечая красочки и характеры местной публики. Более того, она познакомилась с двумя симпатичными молодыми милиционерами, находившимися в наряде. Как только по рации сообщили о задержании воровки, она прогулялась с ребятами в отделение милиции. Она предъявила свой студенческий билет, поведала о своем задании и, белозубо улыбнувшись, своими ямочками на щеках в мгновение ока расположила к себе пожилого капитана. Он позволил ей побеседовать с задержанной, и Любка сразу въехала в ее лексикон и «отвязанную» пластику. Но этого ей было мало. И она «достала» капитана расспросами о том, как именно происходит сама кража. Подпав под обаяние молодой артистки, капитан, шутя, раскрыл ей некоторые секреты воровской технологии, и, посмеиваясь сквозь пшеничные усы, взял с нее обещание никогда не применять эти знания на практике. Любка заливисто хохотала, давала «честное пионерское слово» и пригласила все отделение на студенческий спектакль.
Она получила свой «зачет» и уже на следующий день забыла и о технологии, и о добродушном капитане, и о данном ему слове.
И вот спустя пять лет она с азартом вспоминала тот свой этюд и отрабатывала на Кирилле «память физических действий». Кирилл муштровал ее каждый день. В последнюю ночь перед «делом» гонял ее до пяти утра и, только когда он понял, что у Любки все получается лихо, позволил ей передохнуть, и они легли спать.
Сначала было страшно. Трясущимися руками Любка всучила Галке роскошный букет, купленный на последние деньги, расцеловалась с ней и, несмотря на легкую панику, игриво подмигнула жениху-кинорежиссеру. Инстинкт артистки взял верх.