Трибуле
Шрифт:
В это время ночные стражники проникли в заулок и ворвались в типографию. Секунду спустя перед Доле, руки которого были скованы за спиной железной цепью, появился офицер. В руках он держал какую-то бумагу.
– Простите меня, месье, – сказал офицер, – но я, по приказу короля, вынужден арестовать вас.
– Хорошая работа! – раздался громкий голос. – Обыскать типографию!
Доле повернул голову к говорившему и узнал главного прево. Рядом с Монкларом Доле увидел человека, до подбородка закутанного в просторный плащ. Лицо этого человека скрывала маска.
– Пусть обыщут и месье Доле! – сказал
– Если бы обыскали вашу совесть, – недрогнувшим голосом произнес Доле, – там бы нашли больше преступных мыслей, чем запрещенных книг, принесенных сюда по вашему приказу, месье де Лойола.
Человек в маске вздрогнул.
А Монклар обернулся к своеобразному походному секретарю, уже готовому вести протокол задержания.
– Пишите, – приказал Монклар, – пишите, что проклятое демоническое знание позволило обвиняемому узнать преподобного отца Игнасио Лойолу, хотя тот тщательно замаскировался, что каждый присутствующий может засвидетельствовать. Пишите, что обвиняемый бесчестил преподобного отца.
– А еще напишите, – вмешался Доле, – что главный прево Парижа, представитель короля Франции, только что стал соучастником гнусного обмана.
Тем временем офицер расстегнул плащ Доле. Он вынул из внутреннего кармана три книги, которые несчастный положил туда несколькими минутами ранее, чтобы отнести Франциску I. Лойола жадно схватил их и торжествующе вскрикнул.
– Смотрите! – показал он книги Монклару. – Обвиняемый не сможет это отрицать. На нем было три экземпляра, которые он, вне всяких сомнений, намерен был отнести какому-нибудь бедняге… К счастью, мы спасли еще одну заблудшую душу!
– Пишите! – указал Монклар секретарю.
Доле закрыв глаза, чтобы никто не увидел охватившего его возмущения…
Здесь же оказался и тюк, принесенный братом Тибо и братом Любеном… Из него вынули книги, завернули в отдельный пакет и запечатали королевской печатью.
– Инквизитор веры оценит их содержание, – строго произнес Лойола.
– А вас? – откликнулся Доле. – Вас кто будет судить?
– Пойдемте, месье, – мягко сказал офицер, дотронувшись до руки Этьена Доле.
– Куда вы меня поведете?
– В Консьержери, – ответил за офицера Лойола.
Доле повернулся к нему.
– Месье, – медленно произнес он, – вы торжествуете. Скорее сегодня торжествует дух злодейства. С именем Господа, предписывающего доброту и любовь к ближнему, к первому, как и к последнему из пришедших, вы идете, оставляя за собой руины, убивая и сжигая. В эти минуты вы совершаете новое преступление. Вы еще добавите к нему много других. Ваши последователи, переняв мерзкую традицию убийства, открываемую вами, попытаются усовершенствовать ваше дело. Вы хотите убить науку, вечную и незыблемую истину… Так вот я, Этьен Доле, жертва вашего обмана и вашей ненависти, пленник, скованный цепью, заявляю вам, что ваши преступления напрасны. Ваше коварство тщетно. Вы это знаете столь же хорошо, как и я. Это принесет вам и вашим единомышленникам заслуженное наказание; осознание того, что вы бесполезно крутитесь в беличьем колесе. Напрасно вы гасите все свечи! Высшая правда все равно дойдет до людей. Вслед за мрачными веками мерзости и невежества придет время, когда освобожденная мысль ворвется в чистые дали науки. Вы убьете
Стражники увели Этьена Доле.
Игнасио де Лойола взял за руку Монклара.
– Месье, – сказал он с жаром, – если этот человек убежит, то вместо него сожгут на костре вас!
Полчаса спустя Этьена Доле втолкнули в каменный мешок площадью всего в несколько квадратных футов и старательно приковали к стене.
– О, истина! – горько проговорил он. – Увы, ты еще далека!
Потом перед его глазами возникли образы жены Жюли и дочери Авет. И тогда этот железный человек размяк.
Его глаза подернулись пленкой. А мысли вылились в два слова, произнесенных словно молитва агонизирующего:
– Жена!.. Дочка!..
XXXVII. Отец
Трибуле заканчивал одеваться.
В тот вечер Франциск I решил ненадолго показаться в том роскошном зале, где собирались его придворные. В течение тех трех дней, что миновали после исчезновения Жилет, при дворе очень беспокоились мрачным видом и глубокой опечаленностью короля. А Франциск, считавшийся мастером в скусстве маскировки, хотел показаться перед придворными с веселым лицом.
Трибуле, настороженно скитавшийся по всему дворцу, узнал от Басиньяка, что король изволит явить себя двору.
Он оделся в шутовской костюм, изготовленный в цветах короля Франции. К поясу он прикрепил пузырь.
Голову он покрыл колпаком, оканчивавшимся длинными ушами и красным гребнем, символом мастера дурачеств. Наконец он схватил свою погремушку. Гремя бубенцами, нарумяненный, с матерчатой накладкой на горбу, он, утрируя кривоногость, направился в королевские апартаменты. Какая-то угрюмая дерзость придавала особое выражение его лицу.
Трибуле решился узнать, что король сделал с Жилет. В его понимании только Франциск мог похитить юную девушку. Или король скажет, куда он спрятал Жилет, или Трибуле убьет его! Шут готов был пожертвовать жизнью. Сердце его не билось чаще, чем когда-то, когда шут входил в комнату короля, куда он, согласно привилегии, данной его должности, мог заходить, ни у кого не спрашивая разрешения. Точно так же обстояло дело и с другой привилегией шутов, с возможностью говорить в присутствии короля, и никто не смел их прерывать. Неотвратимое решение подавило у Трибуле все прочие чувства.
Продвигаясь по коридорам, он встречал множество дворян. Они приветствовали шута с возвратом королевской милости. Трибуле при дворе опасались.
Он шел и односложно отвечал на приветствия.
Через несколько минут он вошел в зал, где сегодня король собрал придворных.
По залу тут же побежал шепоток:
– Трибуле! Трибуле вернулся!
– Никак твоя погремушка, Трибуле, соскучилась? – спросил д’Эссе.
– Да! Ей надоело не видеть вас!
– Трибуле, а ты хорошо надул свой пузырь? – пошутил старый маркиз д’Анзе.