Трибуле
Шрифт:
– А чего же вы ожидали, мэтр?
– Я подумывал, что меня хотят присоединить к Этьену Доле, сир… Я вызываю такую же ненависть, как и мой несчастный друг, сир. Не удивительно, что я поверил: меня ждет такая же участь.
– О какой же это ненависти вы вздумали говорить?
– О ненависти иностранца, раздувающего среди нас ветер смерти. Месье де Лойола, без сомнения, человек почтенный, но чрезмерное усердие заносит его слишком далеко… Сир, не гневайтесь и позвольте мне говорить, потому что вы оказали мне честь, призвав меня… Честь, какой я давно не знавал.
Король почувствовал укор в его словах.
– Говорите, мой
– Сир! – воскликнул Рабле, и в глазах его засветилась радость. – Если Ваше Величество говорит мне это от всего сердца, думаю, что мой бедный друг спасен…
– Значит, Доле ваш друг?
– Да, сир, – ответил философ с удивительной решительностью, – и я польщен этой дружбой почти так же, как королевским расположением…
– Мне кажется, мэтр, вы преувеличиваете!
– Нет, сир, потому что Ваше Величество разрешил мне говорить открыто. Итак, я сказал, что месье Лойола питает чрезвычайную ненависть к Этьену Доле. Чем вызвана эта ненависть? Тем, что Доле – ученый. Но, сир, справедливо ли наказывать человека только за то, что он слишком умен? В таком случае вашему величеству следовало бы опасаться!
Король улыбнулся комплименту, особенно ценному, потому что исходил он из уст Рабле.
– Нет никаких других претензий к Доле, – продолжал Рабле. – Что он сделал? У него нашли запрещенные книги? Библию, переведенную на французский язык? Но, сир, клянусь, что Доле не печатал этих книг, их ему тайно подложили из злобы и ненависти! Ах, сир! – продолжал Рабле, ободренный видимым расположением короля. – Ваше Величество слишком великодушен. Чтобы позволить совершиться такому преступлению. Пусть месье Лойола отправляется к себе на родину. Испания – страна мрачных философов и жестокой религии. Тогда как наша страна для нас – отчизна ясности, света. Мы не любим таких сложных и столь многозначных рассуждений. Никто во Франции не поймет, почему такая страшная беда обрушилась на Этьена Доле. Без него, сир, ваше правление потускнеет.
Рабле в эти минуты был прекрасен. Он отбросил маску язвительного веселья, столь привычную для него. Он знал, чем рискует, говоря с королем так открыто и смело, но глубокое дружеское чувство в Доле увлекало его.
– Успокойтесь, мэтр. Мы подумаем о сказанном вами…
– Сир, я вижу, что Ваше Величество взволнован. Догадываюсь, что он вынужден наказать Доле против своей воли и что испанский монах не внушает ему особой симпатии.
– А ведь это правда, черт побери!.. Эх, если бы он прибыл не по повелению римского папы…
– Сир! Спасите Доле!
– Ладно… там увидим.
– Сир, прошу вас, вспомните про помилование… Проявление милосердия – спонтанное движение сердца… Завтра, может быть, вы забудете о несчастном, изнывающем в глубоком каменном мешке только за то, что он не понравился посланцу иностранного суверена…
Рабле был необходим Франциску I.
Кроме того, мы должны сказать правду: король вовсе не питал ненависти к Доле и наконец он готов был при случае показать, что умеет вырваться из-под унизительной опеки Церкви.
Суммировав все эти обстоятельства, король слушал Рабле более чем благожелательно, чего не сделал бы в другое время.
– Посмотрим, мэтр, – сказал он. – Вы, выходцы из церковного сословия, знающие вероучение и упражняющиеся в изучении догм, вы должны
– Клянусь своей головой, Доле – честная душа; у него гордый ум. Это один из людей, достойно оценивающих правление Вашего Величества.
– Хорошо! Да будет он свободным!
– Этот поступок, сир, останется в истории. Обещаю вам!
– Сегодня же я отдам приказ об освобождении Доле. В сущности, эта история с книгами очень темна… Не будем больше о ней говорить. Я дал вам слово, мэтр… А как залог моего обещания возьмите это…
И Франциск I на глазах изумленного Рабле снял с шеи золотую цепь. Король протянул ее ученому доктору. Тот низко поклонился, принимая королевский подарок, и сразу же надел на себя цепь. Эта цепь была очень ценнным украшением. Она состояла из четырех звеньев, каждое из которых было образовано четырьмя маленькими золотыми колечками [42] . То есть четыре цепи складывались в одну, большую.
42
Описание этой цепи вполне точное. Автору довелось видеть фрагмент цепи длиной около 10 см, которая передавалась от отца к сыну в одном семействе из Анжу. – Примеч. автора.
Рабле поблагодарил короля и уже готовился проститься с ним, когда Франциск заговорил:
– А теперь, когда мы урегулировали дела Доле, не захотите ли вы, мэтр, заняться моими проблемами?
– Сир, я в вашем полном распоряжении. Если вы только что говорили о моем бедном друге, то это потому, что меня взволновали боль и возмущение… Простите меня, ваше величество.
– Надо быть добрым к вашим друзьям, – благодушно бросил король. – Могу я хоть ненадолго стать вашим другом?
– О, сир! Вы и представить себе не можете, как я всегда был предан вам.
– А настолько ли велика ваша преданность, чтобы она побудила вас остаться здесь?.. Мэтр Рабле, вам надо поселиться в Лувре… на некоторое время. Когда я поеду в Фонтенбло, вы последуете за мной. С вам будут обходиться по заслугам, мэтр, то есть как с принцем крови. Вам привезут ваши книги и бумаги. Вам значительно лучше будет работать именно здесь… Ну? Принимаете мое предложение?
– Всем пожертвую ради служения королю, – ответил Рабле.
А про себя он подумал: «Я угадал. Меня арестовали, хотя и помещают в золотую клетку, но от этого клетка не престает быть тюрьмой…»
А король продолжал:
– Дорогой Рабле, я болен.
– Больны, сир?! Ваше Величество изволит шутить!
– Нет! Клянусь Святой Девой! И никогда еще я не был так близок к смерти… ужасной смерти! Ах, мэтр, вы не можете понять, насколько угнетает это ужасное ощущение, что ты носишь в себе смерть! Смотришься в зеркало и видишь в нем со всеми ужасающими подробностями свою наиздоровейшую персону. Тогда говоришь себе: «Невозможно, чтобы это тело, полное соков и сил, скрывало разрушающие семена…» И в то же время знаешь, что ты осужден. Через месяц, через три или через несколько дней ужасная болезнь совершит свое черное дело. Внешность обманчива, она спадет как карнавальная маска, появятся язвы… и медленно, понемногу, минута за минутой, становится видно, как распространяется ужасная проказа, чувствуешь, как она всё больше и больше отвоевывает себе место, вплоть до того момента, когда умираешь проклятым, извиваясь в конвульсиях.