Триада
Шрифт:
– Ты с чем лежишь-то? – продолжил Женя.
– Подозрение на пневмонию. Снимок не готов еще.
– Тут у всех пневмония, у Коли только бронхит с сердчишком.
– Жидкость в легких скапливается, и дышать тяжко. Говорят, от сердца, – подтвердил сосед Слегина и безысходно выматерился.
– А я уже почти месяц тут, у меня двухстороннее, и никак не вздохнуть полной грудью, никак, – сокрушенно сообщил бородатый Саша и добавил с самоистязательной ухмылкой: – Стало бабушке полегче – реже начала дышать!
– Ну-у, затянул опять! – проворчал Женя. – Меня вот шесть раз бушлатили, весь изрезан, в
– Только и знаешь – «говорунчик»… – пробормотал бородач.
– А ты только и знаешь – ВЧК, – парировал весельчак и, подмигнув Павлу, доложил: – Он ведь у нас «чекист» – ВЧК да ВЧК…
– Пора в ВЧК! – громко проскрипел старичок Коля, заулыбался и коротко, по-доброму матюгнулся.
– Тьфу ты, околеешь с вами!.. – рассердился толстомясый Женя и вышел из палаты. В дверях он чуть не сшиб худощавую белохалатную женщину, отпрянул и смущено проговорил: – Извините, Мария Викторовна.
– Ничего, Гаврилов, идите, – сказала врач с усталой материнской улыбкой. – Только к тихому часу будьте в палате… Слегин Павел Анатольевич? – вопросительно прочитала она в истории болезни, потолстевшей от флюорографических снимков, и внимательно посмотрела на нового пациента.
– Да. Здравствуйте.
– Здравствуйте и вы. Разденьтесь, пожалуйста, до пояса – я вас послушаю.
Слушая, Мария Викторовна отрешенно смотрела в окно, и лишь когда нужно было передвинуть прохладное металлическое ухо фонендоскопа, она коротко взглядывала на тело больного и вновь уносилась в заоконную бесконечность.
– Можете одеваться.
– Что скажете, доктор?
– У вас правосторонняя нижнедолевая пневмония. Снимок уже готов, да и хрипы прослушиваются. Жидкости в легких нет. Если всё пойдет нормально, недели через три выйдете отсюда. Пока от вас требуются двадцать пятиграммовых и десять десятиграммовых шприцев и десять систем для капельниц. На первом этаже есть аптека или родственникам закажите. Еще нужны тарелка, ложка и чашка: в столовой их, как ни грустно, не дают. Всё, кажется.
– А позвонить отсюда можно?
– Да, по карточке. Но разок можно и с поста. Поспешите: с двух до четырех у нас тихий час и по коридорам не ходят.
– Спаси Бог, вы очень хорошо всё объяснили.
– Опыт. Выздоравливайте. И если хотите звонить, то идите сейчас же.
Когда она вышла, клинобородый Саша посмотрел на Слегина тихим осенним взглядом и пояснил:
– Это наш лечащий врач, Мария Викторовна. Замечательная женщина.
– Да, – согласился Павел и пошел звонить.
– Марья Петровна? – спросил он через пару минут, сжимая телефонную трубку. – Да, я. Положили с воспалением легких. Говорят, недели на три… Ничего страшного, не переживайте. Марья Петровна, окажите любовь: мне нужны чашка, ложка, тарелка и телефонная карточка… Именно так. В моей комнате на полке стоят «Жития святых» – знаете? В пятом томе лежат деньги. Принесите… Да, тарелок здесь нет… Пока еще не ел – не знаю. С четырех до семи можно… Пульмонология, четвертый этаж, палата № 400… Лучше, наверно, с халатом и тапочками… Спаси Бог, Марья Петровна, до встречи…
Павел Слегин положил трубку, поблагодарил медсестру и вернулся в палату.
* * *
Павел утонул
– Вот и опять встретились, – сказал эфиоп.
– Я не вернусь в троллейбус, – ответил Павел.
Эфиоп схватил скорпиона, пробегавшего мимо, и съел.
Павел осенил себя крестным знамением и проснулся.
– Гробовщик, сволочь, с утра обещал… – устало ругался Женя.
– Плохо без «говорунчика»? – ехидно осведомился Саша.
– Не в том дело, я же ему больше денег-то дал, а он, гад, ничего не принес.
– Не донес, значит. Он ведь который уж день не просыхает.
– У меня сын в деревне – тоже такой, – заговорил Коля, сокрушенно матюгнулся и продолжил: – Всё без меня там пропьет. Я соседям деньги оставил, хлеб ему чтобы покупали. И чего пьет?
– И не работает? – спросил Саша.
– Куда-а… – безнадежно протянул Коля. – Ему бы только глаза залить.
– А если жить скучно?.. – пробормотал Женя, как-то уж очень серьезно, словно говорили о нем, а не о каком-то деревенском пьянице. – Лучше уж пить, чем вешаться. А «говорунчика» хряпнешь – так еще и заговоришь – а?
Он усмехнулся, и Павлу стало жутко от этой усмешки.
– Ты и без «говорунчика» вон какой говорун, – заметил Саша, – а я больше тридцати лет даже пива не пью – и ничего, не скучно.
– То-то ты только про ВЧК и талдычишь, тебе скучать некогда – совсем уже помирать собрался…
– Жень, ты обиделся, что ли?
– Да ну тебя, надоело мне всё…
– Успокойся, пожалуйста, раскричался на всю палату… Придет твой лифтер.
– Он не лифтер – он гробовщик. Ему бы на твоем ВЧК в самый раз работать.
– А что такое ВЧК? – спросил Павел.
Остальные трое улыбнулись, словно вопрос был из приятных и отвечать на него – одно удовольствие. Саша пригладил бороду и важно изрек:
– ВЧК – это Восточно-Чемодановское кладбище.
– Все там будем, – примирительно сказал Коля. – И пьяные, и тверёзые.
«И из всех будет лопух расти, – подумал Павел, вспомнив тургеневского Базарова. – Действительно, скучно».
За окном помутнело, завьюжило, в палате включили свет, медсестра принесла градусники и таблетки.
– Эх, демократия… Лампочек не могут ввернуть! – обиженно проворчал Саша.
Из четырех ламп дневного света горели только две, а половинка одной из горящих, той, что над Павловой кроватью, предсмертно мерцала и потрескивала. «Светляк-подранок, – подумал Павел с улыбкой. – А вообще-то, маленькая неисправная лампа. А солнце – лампа большая и исправная. Такой лампы человеку не сделать». От этой мысли грусть растаяла, и стало весело, и ртуть в градуснике, зажатом под мышкой Слегина, не захотела ползти дальше.