Триада
Шрифт:
Вне кругов. Свет
Захлопнув двери, троллейбус уплыл в неосознаваемый, неразличимый для глаз мрак. На остановке не было никого, кроме Павла, коленопреклоненно стоящего на утоптанном, но поразительно чистом снегу.
В тот миг, когда Павел ступил на заснеженную земную твердь, произошло нечто неизъяснимое: если в троллейбусе с соизволения беса в овечьей шкуре он вспомнил всё, что было в годы умопомрачения, то теперь он тоже вспомнил. Вспомнил то, чего не знал раньше и чего почти никто из живущих на
Незачем было думать об этом, незачем было пытаться понять – да он и не пытался. Звезда висела над Павлом и, едва он поднялся с колен, колыхнулась и поплыла вперед. Тихо плача, он пошел следом.
Павел почти не удивился, осознав, что уже не хромает.
Пенза, 1999
II.
ВРАЧЕБНИЦА
повесть
Понеже пришел во врачебницу,
да не неисцелен отыдеши*.
Окончание молитвы перед исповедью
Неделя первая
– Адрес?
Он назвал.
– Полис есть?
– Есть.
– На что жалуетесь?
– Высокая температура, сильный кашель, слабость.
– Сколько дней болеете?
– С первого числа.
– Новый год, наверное, так хорошо отметили?
– Я его не отмечаю.
– Почему?!
– Я Рождество праздную.
Доктор с любопытством посмотрел на больного и поинтересовался:
– И как же вы его праздновали?
– Почти никак. В церковь сходить не смог. Позавчера вечером и вчера утром тропари отчитал, разговелся – вот и весь праздник.
Несколько мгновений врач изумленно глядел на собеседника, и лишь внезапный глубинно-надрывный кашель больного заставил доктора встрепенуться, вспомнить о профессиональных обязанностях и продолжить расспросы:
– Кашель с мокротой?
– Сухой.
– Температура до скольки поднималась?
– До сорока.
– Возьмите градусник. Чем лечились?
– Аспирин, парацетамол, зверобой, мать-и-мачеха.
– Значит, только жаропонижающие и травки… Встаньте лицом к окну. Рот откройте.
– А-а-а!..
– Можно и без «а-а-а». Понятно… Язык не обложен, зев чистый… Садитесь. Аппетит был хороший в эту неделю?
– Так себе.
– Да еще и постились, – укоризненно заметил доктор.
– Это несложно.
– Не знаю-не знаю… Есть среди знакомых больные туберкулезом?
– Нет, вроде бы.
– Хорошо. – И вполголоса медсестре: – Оформляем в пульмонологию.
Медсестра взяла ненадписанную историю болезни и спросила:
– Фамилия, имя, отчество?
– Слегин Павел Анатольевич.
–
–Тридцать шесть.
– Полис дайте.
– Пожалуйста.
– Неработающий? – уточнила медсестра, переписывая с полиса недостающие данные.
– Официально – да.
– Карточка на вас заведена?
– Нет.
– Почему?
– Не болел.
– Не болел-не болел – и на тебе! – усмехнулся доктор. – Как же вы так?
– Не знаю.
– Но ведь у каждой болезни есть причина.
– Не спорю. – Павел Слегин улыбнулся.
– Перед Новым годом простужались, горло болело?
– Нет.
– Кашляли?
– Кашлять я три дня назад начал.
– Давайте градусник и раздевайтесь до пояса… Тридцать девять и две. А выглядите на тридцать восемь. Встаньте. – Врач заткнул уши фонендоскопом. – Дышите глубоко и ровно… Еще глубже… С силой выдохните… Еще раз… Одевайтесь. Ребра давно ломали? – неожиданно закончил он.
– В шестнадцать.
– Кто же вас так?
– Земля.
– В смысле?
– С четвертого этажа летел.
– Везунчик вы, однако, – произнес доктор, торопливо записывая что-то в историю болезни. – Оль, смеряй пока давление.
– Сейчас… Придерживайте вот здесь… Сто на шестьдесят.
– Идите на флюорографию, – сказал врач, закончив писать и протягивая Слегину тонкую крупноформатную книжицу. – Кабинет 116, налево по коридору.
– А какой диагноз? – робко спросил Павел.
– Подозрение на пневмонию. Снимок покажет. Постойте, что у вас с ногой?
– С ногой? – удивленно переспросил больной, приостанавливаясь у двери приемного отделения.
– Вы сильно хромаете.
– Со мной бывает, когда задумаюсь. Извините. – И вышел, смущенный.
Он медленно, но безо всякого хромоножия двинулся по коридору, посматривая на номера кабинетов и думая, что вот ведь странность: всего пару часов назад к нему приехал участковый врач, и он был дома, а сейчас уже в больнице, и история болезни на руках, и надо переобуваться в тапочки. «Хоть не в белые – и то слава Богу», – мысленно пошутил Павел.
Вскоре он, сопровождаемый медсестрой, уже подымался в лифте на четвертый этаж и с улыбкой смотрел на неестественно чистый пол, на свои клетчатые шлепанцы, на спортивный костюм, в одном из карманов которого лежал гардеробный номерок. В гардеробе больной тоже улыбнулся, увидев, как на плечики с его одеждой натягивают большой брезентовый чехол с карманами для обуви. Всё было ново и интересно и заслуживало поощрительной улыбки, но вот только эта пустыня во рту, и колокольная медная тяжесть в голове, и слабость, слабость…
Лифт остановился, дверные створки разъехались в стороны, и Павел крупно вздрогнул: ему представилось, что он не в лифте, а в троллейбусе, возле задних дверей, и рядом стоит не белохалатная медсестра, а человек в дубленке, и этот человек, который и не человек вовсе, хочет шепнуть что-то на ушко…
– Сле-эгин!… – укоризненно протянула медсестра.
Павел вновь вздрогнул и поспешно покинул лифт.
Больного сдали с рук на руки двум миловидным девушкам с медпоста, и те, посмеиваясь с каким-то заговорщицким видом, стали рассуждать, куда положить новоприбывшего.