Триада
Шрифт:
Тетя наконец отвечает, на фоне орет телевизор и гремят тарелки. Отхожу на несколько шагов, чтобы никто не слышал, как я вру.
– В общем, опоздала я на электричку. Отпраздную Новый год у подруги. Угу, из лагеря. Да, мы вместе ездили в «Артек» несколько лет назад и там познакомились. Она в Москве живет. Сейчас поеду к ней. Не беспокойтесь. С Наступающим.
Поворачиваюсь к парню и отдаю мобильник. Он всё слышал, но ничего не сказал, не спросил, зачем соврала. Наверное, догадался обо всем сам.
– Даже если
Парень поднимает руки в знак поражения.
– Меня, кстати, Кирилл зовут.
– А меня Регина, – говорю я и издаю смешок, осознав нелепость происходящего.
Мы спускаемся в метро. Кирилл прикладывает «Тройку» к турникету и оплачивает мой проезд. Я ощущаю себя будто на свидании. В вестибюле оживленно толпятся прохожие, этот день совсем не похож на 31 декабря в Твери. Я привыкла к тому, что Новый год – это исключительно семейный праздник, когда все тихо сидят по домам в узком кругу самых близких. Москва же бурлит, шумные компании друзей спешат в вечерних нарядах на тусовки, запускать салюты. Меня одурманивает эта атмосфера, и я почти забываю о том, что со мной только что произошло.
По дороге Кирилл подшучивает надо мной и всей этой ситуацией, стараясь вывести меня из оцепенения. Потихоньку тревога начинает отпускать. Мы заходим в круглосуточный продуктовый, берём шампанское, батон и последнюю банку имитированной икры.
– Неужели у тебя ничего нет к новому году? – спрашиваю его, пока на кассе пробивают продукты.
– Я совсем не собирался праздновать. Планировал просто лечь спать. Да и всё.
– А почему ты не поехал к родителям?
– У меня их нет. Был отец, но он помер.
– Соболезную, – говорю я слово, которое слышала тысячу раз за последний год и которое как будто не имеет никакого смысла.
Мне вдруг почудилось, что между нами есть какая-то связь. Мы пережили каждый свою трагедию, о которой молчим изо дня в день. Но чем сильнее мы отдаляемся от того рокового дня, тем сильнее чувствуем одиночество. Оно будто не уменьшается пропорционально боли, а только снежным комом накапливается, потому что со временем не остаётся даже воспоминаний о том, как мы были кому-то нужны.
Кирилл тут же переводит тему, рассказывает про друзей, которые разъехались по заграницам, женились на маникюрщицах и перестали играть с ним в «Обитель зла».
– Можем как-нибудь катнуть вместе, – говорю я и закатываю глаза, увидев его реакцию. – Да, да, юные девочки-«не в твоем вкусе» тоже в такое играют.
Он смеется над моей шуткой, и мы заходим в подъезд. Дом совсем новый, стены обшиты деревянными листами, а на полу строительная пыль.
– Ну и грязища, – бурчу я себе под нос.
– Да, да, тут на площадке всё ещё делают ремонт, – Кирилл достаёт из-под коврика ключ. – Оставлял для клининга.
Внутри гораздо чище, все блестит и сверкает.
Отопления нет, но мне хочется согреться, и Кирилл предлагает включить духовку. Мы сидим, как бездомные у костра, в роскошной квартире, которую едва ли может себе позволить даже средний класс.
– И ты в двадцать три сам себе купил такие хоромы? – спрашиваю я, кладя икру на хлеб.
– Мне отец оставил большое наследие. То есть наследство, я хотел сказать.
Тут я вспоминаю про куранты. Как же мы будем их смотреть без телевизора? Моя паника его смешит, и он предлагает послушать их по радио на телефоне. Видеотрансляция, говорит, сейчас вряд ли прогрузится. Моя душа спокойна. Я рассматриваю Кирилла. Он едва выглядит на четыре года старше меня. Лицо наивное, гладко выбритое, глаза часто моргают, как от нервного тика. Ему так же досталось, как и мне. Хочется узнать о нем побольше, что скрывается за этими очками, синим толстым свитером и всей стеной, которую он воздвиг между собой и миром.
– Слушай, где-то я тебя видел, – произносит Кирилл, пристально наблюдая за мной.
«Ну начинается», – думаю про себя.
– Я снималась в фильме Тарантино. Играла супермодель, которая выжила после нападения психов. «Однажды в… Твери» называется. Может, слышал.
Каждый раз отшучиваюсь, чтобы не продолжать этот разговор.
– Нет, нет, – настаивает Кирилл и щелкает пальцами в воздухе. – Не то. Да и как-то ты не похожа на Марго Робби.
Я закатываю глаза и ёрзаю на стуле. «Пожалуйста, не вспоминай, не вспоминай, не вспоми…».
– Точно, – Кирилл чуть ли не вскакивает. – В рекомендациях я тебя видел. Мне попадалось твоё видео год назад. Реджина, да? Реджина-Регина.
Кирилл лезет в карман, чтобы достать телефон. Я недовольно поджимаю губы. Не хочу ему объяснять, почему я забросила снимать видео. Мы знаем друг друга всего час. Время делиться откровенностями точно не пришло.
– Да-да, Реджина, – я наклоняюсь к нему и кладу руку на колено. – Слушай, давай потом посмотришь. А то так куранты пропустим из-за дурацких тик-токов.
Кирилл замирает и смотрит на меня испуганно сквозь мутные очки. Наверное, мой голос прозвучал слишком твердо. Он пожимает плечами и включает радио. Я расслабляюсь. Представляю Павсловский Посад, как тетя Наташа и её семья терпеливо ждут двенадцати в окружении салатов. В углу стоит большая ёлка, увешенная гирляндами, пахнет мандаринами и тлеющим свечным воском. Они даже не представляют, что я им соврала и сижу со странным парнем в пустой холодной квартире на стуле, обернутом полиэтиленом. Кирилл сказал, что мебель досталась ему от застройщика, и, скорее всего, он ее перепродаст, оттого не снимает пленку. Моя самая странная новогодняя ночь за все девятнадцать лет.