Три высоты
Шрифт:
Поначалу все шло хорошо. Запустил мотор, взлетел... Пилотировать истребителем после штурмовиков оказалось, понятно, не совсем привычно. Но и не так уж трудно, Сложности начались совсем не там, где я их ждал,
Набрав высоту и переведя машину в горизонтальный полет, я вдруг заметил, что у меня приоткрыта дверца кабины. Видимо, недостаточно плотно захлопнул ее за собой, садясь в самолет. Прикрыть ее не удалось: мешал встречный поток воздуха.
Пришлось садиться...
Михайлюк, разумеется, оказался поблизости.
– Что так скоро?
– не без ехидства поинтересовался он.-Дверца в воздухе
– Найду, - угрюмо пообещал я.
Забравшись снова в кабину, в сердцах я так хлопнул треклятой дверцей, что ручка не выдержала удара и обломилась. Теперь без посторонней помощи выбраться из самолета я не мог. Но не это удержало меня, чтобы сказать вслух о случившемся. Взглянув на физиономию комполка, нетрудно было догадаться, что услышишь в ответ: на мою беду, для второго вылета Михайлюк дал мне свою личную машину. Ладно, решил я, будь что будет! Авось, думаю, уйдет к тому времени, когда вернусь после полета. Мало ли у командира полка других дел...
В зоне задание выполнил без проблем - от души попилотировал. А приземлился - выбраться из кабины без посторонней помощи не могу: ручка сломана, дверцу открыть можно только снаружи. Сижу, жду...
Подходят Фомичев и командир полка.
– Ты чего не выходишь?
– спрашивает Михайлюк.
– Вылезай!
– Не могу, товарищ полковник! Ручку сломал.
– Какую еще ручку?
– Ту самую, товарищ полковник, на которой специальный замок предусмотрен.
Фомичев спрятался за крыло, от смеха трясется, а у комполка лицо пятнами пошло и шея багровеет. "Слова, наверное, ищет", - мелькнуло у меня в голове, а самого тоже начал смех разбирать.
– Медведь!
– рявкнул наконец Михайлюк.
– Тебе только на бомберах летать. На бом-бе-рах!!
– Да он же и на бомбардировщиках не может. Он же к нам со штурмовиков пришел...
– добавил жару Фомичев и, не удержавшись, расхохотался.
– Тем более!
– отрезал комполка.
– Тем более!..
– Ты на него не обижайся, - утирая слезы, утешил меня Фомичев, когда Михайлюк отошел.
– Он тебе завтра еще не так выдаст!
На другой день у меня отказал демпфер переднего колеса. Вины, конечно, тут с моей стороны не было никакой: демпферы эти - штука капризная и из строя выходили часто. Но легче себя от этого я не почувствовал.
Демпфер на "кобре" - устройство хотя и не самое важное, но отнюдь не бесполезное. Когда переднее колесо при взлете или посадке бежит по неровной поверхности грунтового аэродрома, то начинает вибрировать, колебания колеса передаются через стойку на фюзеляж - и его начинает трясти. Чтобы избежать этого, вот и предусмотрели гасящий вибрацию демпфер.
При взлете с ним на моей машине все было в порядке. Отказать ему вздумалось в тот самый момент, когда колеса коснулись посадочной полосы. "Кобру" тотчас забило, как в лихорадке, и от этой чертовой тряски лопнул в конце концов фонарь.
Командир полка, конечно, оказался поблизости. Оглядев покалеченный верх кабины, он кивнул головой и тяжело вздохнул:
– Так... Значит, теперь фонарь, говоришь? Я ровно ничего не говорил: я молчал.
– Ну а завтра что? Крыло потеряешь? Хвост оторвешь?
Я
– На бомберах тебе...
– начал было Михайлюк, но вовремя спохватился, вспомнив, видимо, что уже говорил это вчера, махнул рукой, повернулся и ушел.
– Упрям ты, братец, упрям!
– веселился Фомичев в столовой.
– Ну зачем, скажи, понадобилось этот демпфер ломать? Что он тебе плохого сделал?..
Я хотя и смеялся вместе со всеми, но на другой день, перед тем как сесть в кабину, на всякий случай обошел несколько раз вокруг самолета, тщательно приглядываясь к каждой мелочи. Конечно, я понимал, что такой обход вряд ли что-нибудь даст: самолет готовили к вылету техники и глупо ожидать, что они пропустят какую-то грубую, бросающуюся в глаза неполадку; ну а скрытый дефект, если он даже и есть, при внешнем поверхностном осмотре все равно не заметишь. Однако очень уж не хотелось мне попасть еще раз впросак, расстраивать командира полка. Так что, окинув взглядом в последний раз свою, четвертую уже по счету, "кобру", я шагнул к кабине. В ней, к ее задней стенке, был прикреплен на четырех замках-амортизаторах блок радиостанции, который я прозвал про себя сундуком, считая, что он портит общий строгий вид истребителя. "Ну с этой-то стороны мне, по крайней мере, ничего не грозит", мельком подумал, забираясь в кабину.
И все же, если уж не повезет, так действительно не повезет. Едва начал пилотировать, как сзади что-то глухо грохнуло.
"Сундук!" - так и ахнул я, оглянувшись.
В момент, когда я выполнял переворот на спину, "сундук" резко ударил изнутри по фюзеляжу: два недоступных для проверки задних замка его оказались, на мое несчастье, незапертыми. В итоге заднюю, прозрачную, часть фонаря насквозь пробило.
– Слушай, Береговой!
– все еще оторопело моргая, но уже оправясь от первого, видимо, нестерпимо яркого впечатления, сказал комполка.
– Ты что же, решил мне все машины поломать? Отправляйся-ка ты лучше, майор, опять на бомберы!
"Дались ему эти бомберы!" - подумал я, ища глазами штурмана и чувствуя, что тот тоже не упустит своего.
Но опасения на этот раз оказались напрасными. Фомичев, который, как и командир полка, караулил теперь каждую мою посадку, обессиленно привалился спиной к цистерне бензозаправщика: стоять на собственных ногах от смеха он уже не мог. Говорить - тоже.
Вечером я зашел к Михайлюку на квартиру. Необходимо было выяснить отношения.
– Да ты что, чудак!
– искренне изумился он.
– При чем же здесь ты? Ну, отказал демпфер, ну, сорвались замки - так то же не твоя забота, то ж дело техников. Я уж им прочистил мозги!..
Михайлюк взглянул на мою расстроенную физиономию и, все еще не понимая, чего, собственно, от него хотят, недоуменно спросил:
– А ты что, разве не согласен со мной? В ответ я только развел руками.
Фомичев, когда я передал ему наш разговор, привычно схватился за живот, а отсмеявшись, сказал:
– Да ты и в самом деле чудак! По-твоему, старик не понимает, что зависит от летчика, а что нет? Это же он просто так, от пылкого сердца... Отгремит вгорячах, а через пять минут и думать забудет. А о тебе он, кстати, вполне приличного мнения.