Три Толстяка
Шрифт:
«Ну как же мне быть? — мучилась Суок. — Разве куклы едят? Разные бывают кумы… Ах, как мне хочется пирожного!»
И Суок не выдержала.
— Я хочу кусочек… — сказала она тихо. Румянец покрыл ее щеки.
— Бот хорошо! — обрадовался наследник. — А прежде ты не хотела есть. Прежде мне было так скучно завтракать одному. Ах, как хорошо! У тебя появился аппетит.
И Суок съела кусочек. Потом еще один, и еще, и еще. И вдруг она увидела, что слуга, следивший издали за наследником, смотрит на нее, — и мало того — смотрит на нее с ужасом.
У слуги был широко раскрытый рот.
Слуга был прав.
Ему
Суок испугалась и уронила четвертое пирожное, самое рассыпчатое и с виноградиной.
Но дело обошлось благополучно. Слуга протер глаза и закрыл рот.
— Это мне показалось. Жара!
Наследник говорил без умолку. Потом, устав, он замолчал.
Было очень тихо в этот жаркий час. Вчерашний ветер, как видно, залетел очень далеко. Теперь все застыло. Даже птицы не летали.
И в этой тишине Суок, сидевшая рядом с наследником на траве, услышала непонятный, равномерно повторяющийся звук, подобный тиканью часов, спрятанных в вату.
Только часы делают «тик-так», а этот звук был такой: «тук-тук».
— Что это? — спросила она.
— Что? — наследник поднял брови, как взрослый человек в минуту удивления.
— А вот: тук-тук… Это часы. У тебя есть часы?
Опять наступила тишина, и опять в тишине что-то тукало. Суок подняла палец. Наследник прислушался.
— Это не часы, — сказал он тихо. — Это бьется мое железное сердце…
Глава X. Зверинец
В ДВА ЧАСА наследника Тутти позвали в классную комнату. Это был урочный час. Суок осталась одна.
Никто, конечно, не подозревал, что Суок — живая девочка. По всей вероятности, настоящая кукла наследника Тутти, находящаяся теперь во власти учителя танцев Раздватриса, вела себя с не меньшей принужденностью. Должно быть, очень искусный мастер сделал ту куклу. Правда, она не ела пирожных. Но, может быть, наследник Тутти прав. Может быть, действительно, у нее просто не было аппетита.
Итак, Суок осталась одна.
Положение ее было затруднительное.
Огромный дворец, путаница входов, галерей, лестниц.
Страшные гвардейцы, неизвестные суровые люди в разноцветных париках, тишина и блеск.
На нее не обращали внимания.
Она стояла в спальне наследника, у окна.
«Нужно выработать план действий, — решила она. — Железная клетка с оружейником Просперо находится в зверинце наследника Тутти. Я должна проникнуть в зверинец».
Вы уже знаете, что наследнику не показывали живых детей. Никогда, даже в закрытой карете, его не возили в город. Он рос во Дворце. Его учили наукам, читали ему книги о жестоких царях и полководцах. Тем людям, которые его окружали, запрещено было улыбаться. Все его воспитатели и учителя были худые, высокие старики с плотно сжатыми губами и скулами цвета пороха. Кроме того, все они страдали несварением желудка. А при такой болезни человеку не до улыбок.
Наследник Тутти никогда не слышал веселого, звонкого смеха. Только иногда до него доносился хохот какого-нибудь пьяного колбасника или самих Толстяков, угощавших своих не менее толстых гостей. Но разве это можно было назвать смехом! Это был ужасный рев, от которого делалось не весело, а страшно.
Улыбалась только кукла. Но улыбка куклы не казалась Толстякам опасной. И, кроме
Три Толстяка хотели воспитать злого, жестокого наследника. Его лишили общества детей и устроили ему зверинец.
— Пусть он смотрит на зверей, — решили они. — Вот у него есть мертвая, бездушная кукла, и вот у него будут злые звери. Пусть он видит, как кормят тигров сырым мясом и как удав глотает живого кролика. Пусть он слушает голоса хищных зверей и смотрит в их красные дьявольские зрачки. Тогда он научится быть жестоким.
Но дело сложилось не так, как того хотели Толстяки.
Наследник Тутти прилежно учился, слушал страшные летописи о героях и царях, смотрел с ненавистью на прыщавые носы воспитателей, но не становился жестоким.
Общество куклы он полюбил больше общества зверей.
Конечно, вы можете сказать, что двенадцатилетнему мальчику стыдно развлекаться куклами. В этом возрасте многие предпочли бы охотиться на тигров. Но здесь была некая причина, которая в свое время откроется.
Вернемся к Суок.
Она решила дождаться вечера. В самом доле, кукла, шатающаяся среди белого дня в одиночество по дворцу, могла бы возбудить подозрение.
После уроков они снова встретились.
— Ты знаешь, — сказала Суок, — когда я лежала больная у доктора Гаспара, мне приснился странный сои. Мне снилось, что я из куклы превратилась в живую девочку… И будто я была цирковой актрисой. Я жила в балагане с другими актерами. Балаган переезжал с место на место, останавливался на ярмарках, на больших площадях и устраивал представления. Я ходила по канату, я танцевала, умела делать трудные акробатические штуки, играла разные роли в пантомимах…
Наследник слушал ее с широко раскрытыми г лазал и.
— Мы были очень бедные. Очень часто мы не обедали… У нас была большая белая лошадь. Ее звали Анра. Я ездила на ней и жонглировала, стоя на широком седле, покрытом рваным желтым атласом. И лошадь умерла, потому что целый месяц мы имели слишком мало денег, чтобы хорошо кормить ее…
— Бедные? — спросил Тутти. — Я не понимаю. Почему же вы были бедные?
— Мы представляли перед бедняками. Бедняки бросали нам маленькие медные монеты, а иногда после представления шляпа, с которой клоун Август обходил зрителей, оставалась совершенно пустой.
Наследник Тутти ничего не понимал.
И Суок рассказывала ему, пока не наступил вечер. Она говорила о суровой нищенской жизни, о большом городе, о знатной старухе, которая хотела ее выпороть, о живых детях, на которых богачи натравливают собак, о гимнасте Тибуле и оружейнике Просперо, о том, что рабочие, шахтеры, матросы хотят уничтожить власть богачей и толстяков.
Больше всего она говорила о цирке. Постепенно она увлеклась и забыла о том, что рассказывает сон.
— Я очень давно живу в балаганчике дядюшки Бризака. Я даже не помню, с каких пор я умею танцовать, и ездить верхом, и крутиться на трапеции… Ах, каким я научилась чудесным штукам!