Три секунды
Шрифт:
В свою камеру Паула должен войти тем, за кого он себя выдает.
Человеком, который всего за три дня способен выдавить других дилеров и взять торговлю наркотиками в свои руки.
Вильсон легонько погладил улыбающуюся женщину по руке, торопливо поцеловал в щеку; он уже бежал на поздний стокгольмский поезд, а женщина все еще улыбалась.
Дом как будто сделался меньше, обглоданный темнотой.
Фасад стал бесцветным, труба и черепичная крыша точно осели на верхний этаж.
Хоффманн стоял в саду между двумя яблонями и пытался рассмотреть, что
Надо было позвонить.
Встреча в Русенбаде закончилась в начале шестого. Вечер продолжился тремя букетами из цветочного магазина, копированием записи, сделанной в кабинете правительственной канцелярии, и двумя письмами, адресованными двум людям, которые их не получат; потом был темный чердак, одиннадцать банок с одиннадцатью килограммами амфетамина в пакете и бутоны, которые на пути в холодильник прошли попарно сначала духовку, а потом морозильную камеру; вечер, который вдруг кончился, а он, Пит, так и не дал знать о себе.
Осталось тридцать три часа.
Пит отпер входную дверь. В гостиной не поет телевизор, над круглым столом в кухне не светит лампа, радио в кабинете молчит и по первому каналу не ведут долгих бесед, которые ей так нравятся. Он пришел во враждебный дом, к чувствам, которых не может контролировать и которых боится.
Одиночество стояло в горле как ком.
Но ведь Хоффманн всегда был таким — одиночкой. Друзей мало — он решил отказаться от них, от одного за другим, когда перестал понимать, зачем человеку друзья. Родни тоже осталось немного — он отверг тех, кто не успел первым отвергнуть его, но теперь это было другое одиночество. Не им выбранное.
Он включил свет на кухне. Пустой стол, ни пятнышка брусничного варенья, ни крошки от «еще одного печенья»,стол вытирали кругами до тех пор, пока не счистили все признаки того, что за столом сидели близкие друг другу люди. Нагнувшись, Пит даже увидел бы полосы от вискозной тряпки, блестевшие на светлой сосновой столешнице. Несколько часов назад за этим столом ужинали. Софья проследила, чтобы дети все доели, — ужин закончен, он не принял в нем участия, и его больше не ждут.
Ваза была в шкафчике над мойкой.
Двадцать пять красных тюльпанов; он поправил карточку «Люблю», — тюльпаны должны стоять в центре стола, пусть карточка будет хорошо видна.
По лестнице, ведущей на верхний этаж, Хоффманн старался ступать бесшумно, но каждая ступенька предательски скрипела, и чуткие уши понимали: он приближается. Пит боялся — но не злости, с которой вот-вот мог столкнуться, а последствий этой злости.
Ее там не было.
Он постоял в дверном проеме, оглядывая пустую комнату, нетронутую кровать с неснятым покрывалом. Прошел в комнату Хуго. Кашель, распухшее горло пятилетнего мальчишки. В комнате Хуго ее тоже нет.
Пит вбежал в следующую комнату.
Софья лежала на короткой узкой кровати, прижав к себе их младшего сына. Под одеялом и как-то скорчившись. Но не спала — дыхание не сонное.
— Как они?
Даже не взглянула.
— Жар?
Не ответила.
— Прости, сбежать не получилось. Но я
Ее молчание. Оно хуже всего. Уж лучше открытая ссора.
— Завтра я побуду с ними. Весь день. Ты же знаешь.
Проклятое молчание.
— Я люблю тебя.
Когда он спускался, лестница скрипела куда тише. Пиджак висел на крючке для шляп в прихожей. Пит запер за собой дверь.
Осталось тридцать два с половиной часа. Спать не придется. Ни в эту ночь. Ни в следующую. Он поспит потом, на койке в камере предварительного заключения, на пяти квадратных метрах, когда его запрут на две недели без телевизора, без газет, без свиданий, он просто ляжет там, закроет глаза и перестанет видеть всякое дерьмо.
Хоффманн сидел в машине; вокруг спали улицы темного городка. Медленно досчитать до шестидесяти, ощутить, как напряжение уходит из тела, как расслабляется мускул за мускулом. Обычный прием.
Завтра.
Завтра он все ей расскажет.
Одно за другим гасли окна соседей, деливших с ним пригородную жизнь, голубоватый свет от телевизора в верхних этажах у Самуэльссонов и Сунделлов, лампа, которая меняла свет с красного на желтый в чердачном окне у Нюманов (в чердачной комнате, Хоффманн знал, жил один из сыновей-подростков Нюмана); начиналась ночь. Последний взгляд на дом и сад, их можно коснуться, если опустить боковое стекло и протянуть руку. Здесь Пит чувствовал себя в безопасности, но сейчас безмолвный дом тонул в темноте, даже разноцветным светильничкам на окне гостиной не дозволено было зажечься.
Он расскажет все. Завтра.
Машина катила по узким улочкам. Хоффманн успел сделать два звонка: один насчет встречи в полночь в «двойке», другой — насчет совершенно другой встречи, попозже, на вершине горы Данвиксбергет.
Теперь спешить некуда. Надо убить час. Хоффманн поехал в город, к Сёдермальму и району возле Хорнстулла, в котором прожил столько лет. Когда-то этот район был грязными трущобами, господа в костюмах плевались, если им случалось забрести туда. Пит припарковался на набережной Бергсундс-странд, развернувшись к воде. Красивое старинное здание деревянной купальни, за снос которой два года назад остервенело бились какие-то психи, теперь драгоценным камнем сияло в богемном районе, женщин приглашали купаться по понедельникам, мужчин — по пятницам. Было тепло, несмотря на близкую ночь; Хоффманн снял пиджак. В светлой воде отражался свет фар одиноких автомобилей, смиренно кативших между многоквартирных домов в поисках места для парковки.
Довольно жесткая скамейка в парке — десять минут, неторопливо попить пиво в «Гамла Урет», с громко хохочущим барменом (Хоффманн знал его по поздним вечерам своей другой жизни), пара статей в забытой вечерней газете, пальцы стали липкими от маслянистого арахиса из вазочки на конце барной стойки.
Он убил этот час.
И зашагал по направлению к Хёгалидсгатан, тридцать восемь, и Хеленеборгсгатан, девять, на третий этаж, в квартиру с прогибающимся паркетом.
Эрик Вильсон сидел на укрытом пленкой диване, когда человек, который теперь был только Паулой, открыл дверь и прошел по испорченному водой полу.