Три пятнадцать

Джексон Джослин

Тут мир взорвался с самым жутким бах! в истории, которое сотрясло воздух и гремело, гремело, гремело. От такого бах! казалось, крышка и миру, и всем нам.

Вошедшая в гостиную женщина подняла с пола «Зиг» и, держа дулом вверх, заставила мир вздрогнуть от его жуткого грохочущего голоса.

Мы все замерли – все, кроме нее. Она терла глаза свободной рукой, сонная, а с раскуроченного выстрелом потолка мелким дождем сыпалась штукатурка.

– Мать твою, Джанелль! – процедил бугай, отпустил мою лодыжку и выпрямился.

У меня сердце

едва билось, все волосы и волоски стояли дыбом, а расправивший плечи громила смотрел на женщину чуть ли не с досадой.

Женщина убрала руку от лица, и все вокруг поблекло и перестало существовать. «Ох блин!» – прошептал за моей спиной Роджер. Значит, он тоже заметил.

Это была я, старая, жуткая, страшная я. У тонких редких волос тот же оттенок, что у моих, у облепленного коростой носа та же форма, что у моего. Мои губы кривились в моей же гримасе раздражения. Серая кожа слишком туго обтягивала мои скулы. Это была я.

Застыв с бонгом в поднятой руке, готовый швырнуть его, словно стеклянное копье, Роджер таращился на женщину, и его рука медленно опускалась. Я тоже буравила ее глазами, но она видела лишь мерзкого бугая.

– Че за хрень творится в моем гребаном доме? – прокаркала женщина грубым, сиплым голосом. – Че? А? Ты же заставил меня выстрелить. Если шлюха-соседка слышала, мигом копов сюда пригонит. Чак, собери добро и вынеси через черный ход. – Тут она повернулась к нам с Роджером: – А кто…

Она глянула на меня, и ее скрипучий голос застрял в горле. Она смотрела, смотрела и смотрела на меня моими глазами. Она пыталась что-то сказать, но слова тонули в хрипе. Пистолет задрожал в костлявых пальцах, она опустила руки, и дуло уставилось в пол. Из моря хрипа выплыли два слова:

– Джейн Грейс?

– Нет! – чересчур громко и поспешно выпалила я.

– Джейн Грейс, – повторила она. На сей раз это был не вопрос.

– Нет! Нет, я просто девочка.

– Че такое, Джанелль? – поинтересовался жуткий бугай.

Женщина на секунду отвела взгляд.

– Мать твою, Чак, вынеси добро через черный ход. И эту штуку тоже. – Она протянула ему «Зиг» и снова уставилась на меня.

– Ага, ладно. – Он взял пистолет и зашагал по коридору с таким видом, словно попытка изнасилования, стрельба и летящие в голову тарелки были в порядке вещей.

Я сидела на ковре – грудь до сих пор жгло от мерзкого прикосновения – и смотрела на свою мать.

– Ты такая хорошенькая! – прохрипела она. – Куда лучше, чем даже на фотках.

– Я не она! – По-моему, я заревела.

Мы смотрели друг на друга чуть ли не целую вечность. Я ревела, а ее глаза вбирали мою красивую юбку, лицо, волосы. И цвет, и форма этих глаз были как у моих, только белки оттенком напоминали грязный снег, а веки набрякли так, что превратились в мешки. Она двинулась ко мне, но я попятилась, словно от одного ее прикосновения стала бы горсткой пепла.

– Нет, я просто девочка! Я просто девочка! – в отчаянии завопила я.

Моя мать остановилась, судорожно переплела

руки и не приблизилась больше ни на шаг. Мертвую тишину нарушал лишь свист моего отрывистого дыхания. Она сделала задумчивое лицо – мое задумчивое лицо! – и явно что-то решала.

– Соседка впрямь копов вызовет. Бегите отсюда, ребята… – Сперва голос моей матери звучал спокойно, словно она обращалась к почтальону, а потом дрогнул. Она чуть не плакала.

На плечо мне легла рука, и я едва из кожи не выпрыгнула. Роджер! Это Роджер помогал мне подняться. Кальян он бросил на пол, и вода с журчанием лилась на ковер.

Та женщина пожирала меня глазами, как будто не могла насытиться, а мы с Роджером пятились, пятились, пятились. Вот он толкнул дверь, и я услышала самый прекрасный звук на свете – карканье сонной вороны. Солнце засияло за нашими спинами и осветило серолицего призрака, который был моей матерью.

Она нас отпустила! Я рыдала, не в силах поверить в такую милость. Она меня отпустила.

Роджер захлопнул дверь, мы бросились к «вольво», шмыгнули в салон и заперлись. У Роджера так дрожали руки, что он не мог попасть ключом в зажигание. Он захохотал, но не весело, а истерично.

– Видела? – спросил он, кивая на упрямый ключ.

Я и так заливала машину слезами, но тут они потекли в сто раз сильнее. Я давилась рыданиями.

– Мози… – Роджер перестал целиться ключом в зажигание. – По-моему, она…

О ней я пока даже думать не могла, а слушать и говорить – тем более. Она – это слишком серьезно, поэтому лучше отложить на потом. Я судорожно всхлипнула и громче Роджера заорала:

– Он щупал мою грудь! – Роджер замолчал и уставился на меня, не представляя, как реагировать. – Я не хотела, но он все равно щупал, а потом еще жаловался: грудь ему моя не угодила!

Пока я могла говорить лишь об этом – о ручище бугая на моем теле, о том, как отвратно все получилось. Щупать меня должен был мой первый бойфренд, еще неизвестный, но очень мне дорогой. Мы должны были сидеть в его машине где-нибудь за «Дейри куин». Холодные от мороженого, наши губы должны были согреваться от бесконечных поцелуев. Я должна была раздумывать, любовь ли это, а его рука должна была медленно ползти от моей талии вверх. Он должен был бояться, что я скажу «нет», но я бы не сказала. Мы с очень дорогим мне парнем должны были сделать друг другу подарок… В общем, я все придумала, а как озвучить, не знала.

– Правда, что ли, есть на что жаловаться? – только и спросила я.

Роджер меня понял. Точно понял, потому что положил ключ на колени и повернулся ко мне с жутко серьезным лицом. Медленно, очень медленно он протянул руку. Я знала, что он сейчас сделает, и он это сделал. Роджер прижал ладонь к моей груди, к той самой, которую щупал жуткий бугай. А Роджер не щупал, он словно руку на деловой встрече пожимал. Вот его мизинец скользнул под грудь, ладонь накрыла ее чашкой. Я не шевелилась. Роджер вспыхнул до корней волос и задышал неровно.