Три последних самодержца
Шрифт:
2 февраля.
Стишинский острит над «бомбочками» у Витте. Говорят, Витте это сделал, чтобы получить привет от царя, но пока еще привета никакого не получил.
3 февраля.
По словам Зиновьева, Министерство внутренних дел за последнее время занималось «тактикой», а не делом, все придумывало «тактические приемы», как бы ту или другую меру «тактически» провести, и все вышло неудачно. В административные способности Столыпина мало кто верит. Признают, что в марте возможно кадетское министерство.
7 февраля.
Завтракал со мной лейтенант Башмаков. Рассказал он про Дикова, что недавно он собрал всех молодых офицеров, чтобы они решили вопрос — допускать ли евреев во флот. Долго толковали об этом офицеры и ни к какому решению
12 февраля.
Штюрмер привел сегодня Гурлянда. Видно, что умный. Оказывается, псевдоним «Васильев» в брошюре «Правда о кадетах» принадлежит Гурлянду, он эту брошюру написал. Держит он себя очень скромно, но — ух, какой хитрый! У Столыпина он теперь persona grata, Крыжановский его терпеть не может, но повредить и спустить его ему не по силам. Гурлянда звезда поднимается. Когда заговорили о том, что закон о выборах им написан, Гурлянд скромно объяснил, что им представленный закон о выборах Булыгину был совсем иной. Он предлагал выборы по сословиям, но им представленный проект подвергся тогда коренной переделке. Понятно было, что он подразумевал Крыжановского.
Из того, что слышишь про Драчевского, выводишь заключение, что он ищет популярности — делает разные льготы, послабления и проч. «Союзу русского народа», который присылал к нему депутацию приветствовать его, Драчевский заявил, что для него все люди, какого бы исповедания они ни были, все равны. Депутация ушла от него разочарованная. Ростовский-на-Дону раввин Айзенштадт приезжал недавно в Петербург, обедал и завтракал у Драчевского; для него был подан отдельный завтрак: яйца, селедка, каша. Все это внесло недоумение среди окружающих градоначальника. Газет Драчевский не читает. Много сидит в кабинете, но чем там занят — неведомо. Бумаги ему подаются секретарем Евреиновым. Внизу бумаги Евреинов пишет карандашом резолюцию, которую целиком Драчевский переписывает сверху и даже карандаша Евреинова не стирает. По всему видно, что он вялый, ленивый. Когда дает приказания полиции, то делает это туманно. Однажды он высказал, что хорошо бы всю мебель вынести у него из кабинета, чтобы приходящие к нему не засиживались.
15 февраля.
А. А. Мосолов говорил про Дедюлина, что он совсем подпадает под влияние своих подчиненных, что, чтобы устроить что-либо у Дедюлина, надо сперва заручиться согласием трех его подчиненных, которых Тренов, бывши на месте Дедюлина, держал в черном теле. Фредерикс сегодня собирался разнести Дедюлина за то, что насчет бомбы 13 февраля узнал от него только 24 часа спустя.
Сегодня А. П. Никольский высказывал, что он становится «оптимистом», что он верует, что в Думе все образуется; если же нет, то ее разгонят, тогда изменят закон о выборах и уже третью Думу, избранную с новыми законами, распускать не придется. Думу будет открывать Голубев (член Гос. совета).
Было предложено гр. Палену, но он отказался ввиду того, что у него немецкий акцент, а это неудобно. Бывший министр Ермолов уклонился оттого, что у него нервы не в порядке, Фриш отказался по старости лет, и вот намечен ради всего этого Голубев, который разбирал дело Гурко.
20 февраля.
Был гр. Витте. Он сказал, что, по его мнению, чем скорее эту Думу распустят, тем будет лучше, что чем дольше она просуществует, тем больше она внесет смуты в Россию, что надо изменить закон и проч. Вообще, все, что было сказано сегодня Витте, все было такое, что и его враг Грингмут, — и тот бы с ним согласился. Когда я сказала об этом разговоре с Витте нашим гостям, все сказали, что Витте так фальшив, что ему нельзя верить. Мне же Витте показался сегодня скорее искренним.
Зилотти пришел рассказать про все, что происходило сегодня в Думе, где он присутствовал. Были такие депутаты, которые во все время молебствия сидели. Голубев прочел коротенькую тронную речь, во время которой «правые» все время стояли, а «левые» и «центр» слушали сидя. После чтения Голубева начались выборы председателя. Правые предложили Хомякова, который получил
Сегодня четыре человека говорили об уличных беспорядках на Литейном, Фурштадтской и Потемкинской ул. Жаконе сказал, что пели революционные песни, карету французского посла Бомпара остановили и сказали послу, чтобы Франция не давала денег России. Дейтрих, Зилотти и Галкин-Врасский тоже слышали подобные песни и видели на этих улицах революционно настроенную толпу.
Все говорят, что митрополитом Антонием была сказана неудачная речь в Думе, что он не умеет пользоваться Евангелием, — про царя ни разу не упомянул, а говорил про Иуду Предателя.
Сегодня узнали, что в Севастополе в генерала Неплюева брошена бомба. Поговорят об этом и забудут, а Герценштейн до сих пор занимает печать.
22 февраля.
Сегодня спросила французского посла Бомпара, что он думает о всем том, что творится в России. Он отвечал: «Je pense, que tout ce qui se passe en ce moment, c’est encore pour longtemps» (Думаю, что все, что происходит сейчас, еще надолго (франц.).).
Путятин сказал, что сегодня утром он оказался свободен ради того, что царь уехал на охоту — травить лисиц. Столыпин после открытия Думы ушел с другого хода, пешком, подняв воротник пальто, на извозчике вернулся домой. Сегодня говорили, что якобы Столыпин переезжает на жительство из дворца в Думу. Путятин этого не отрицал.
23 февраля.
Вечером сидел Шауфус. Одно, что поняла из его разговора, что «нерешительность сверху» все еще продолжается, что в день, когда было решено распустить I Думу, уже был написан про это указ и уже печатался, но в 3 часа ночи был гонец от царя к Горемыкину с письмом, в котором говорилось — приостановить печатание этого указа. Ведено было немедленно подать это письмо Горемыкину, но его не разбудили, и поэтому приказ этот не был исполнен и I Дума была распущена.
Если бы разбудили Горемыкина, то Дума продолжала бы существовать неведомо сколько времени. Сказал, что кадеты, которые сидели во время гимна, после краткого между собой совещания старались поправить дело — они заявили, что не знали, что следовало им встать, что об этом им надо было сказать. Столыпин ночевал в Думе в день ее открытия и затем оттуда ушел, переодетый рабочим.
28 февраля.
А. П. Никольский говорил, что с открытием Думы революционное движение разрастается, что теперь идет явная подготовка к бунту; в Москве уже начинаются на заводах забастовки, чувствуется, что это — предвестники общей забастовки, если вовремя меры не будут приняты, а всего одна мера необходима — разгон Думы; что каждый день грозит большей и большей опасностью; что в Думе все эти анархисты сдерживаются — они боятся разгона, но зато думские их конференции, в которых выносятся резолюции крайними левыми о пролетарской республике, о чем они пишут в своей газете, кажется «Новый луч», которая начала выходить в день открытия Думы и в которой слово «республика» не сказано, а подразумевается многоточием, — все это пишется, чтобы рабочие видели, как о них хлопочут эти люди. Все это готовит в ближайшем будущем ужасные дни. Менее крайние левые ведут свои дела на конференциях, трактуя о «земле и воле», кадеты ищут власти, а в общем все только об одном и мыслят — об уничтожении существующего государственного строя. Мнение Никольского о Столыпине, — что он виляет, что его вина, что такие неудачные выборы, что надо было всех тех лиц, которые сидели в тюрьмах и на каторгах, обезвредить, не допускать до выборов. Вчера, говорят, биржа была очень плоха, бумаги снова повалились.