Шрифт:
Наталья Давыдова
Три дня, три звонка
С некоторых пор я езжу в Ленинград в одно учреждение, с которым связана по работе. А живу в Москве.
Останавливаюсь в гостинице, учреждение имеет бронь.
В Ленинграде я родилась и выросла.
Гостиница - странная штука. По утрам в гостиничной жизни есть что-то бодрящее, как кефир, который пьют отдохнувшие за ночь командированные. Но по вечерам все иначе.
То был вечер, к тому же субботний. Из коридора доносилось бряканье посуды, веселье, рождаемое телевизорами. Звучали возбужденные голоса тех, кто как умел справлялся
Я сидела за письменным столом у телефона, раскрыв записную книжку на букву "Л". В какую-то из командировок я купила ее, похожую на кусочек мыла, и заполнила особым способом, по городам. Это решительно негодная и неудобная система, если жизнь твоя записывается вся целиком на буквы "Л" и "М". Алфавитный порядок пришлось смять и заползти на другие буквы.
Такая естественная и простая вещь - позвонить и сказать:
– Угадай, кто говорит?
А я медлила.
У многих в жизни бывает уход. Я тоже уходила, уезжала, убегала, меняла местожительства, профессию, друзей, ни у кого ничего не спрашивала, ни с кем не советовалась. Надо было уйти - я ушла. Все сделала по-своему, все забыла, что смогла, не заметила, как пролетело десять лет, потом еще десять...
А потом захотела вернуться... Улица моя ленинградская меня приняла. Другие улицы, сады и площади тоже, приласкав уже тем, что не изменились. Родственники, обиженные мною, приняли, забыли обиды. Однако родственники добры, а улицы равнодушны. Но в этом городе когда-то у меня были друзья...
Я набирала номер, про который только думала, что его забыла. Он был занят сейчас, как и тогда. Наконец я услышала родной голос, - на букву "Л" все родное, и смех, и никакого удивления, как будто моего звонка ждали если не последние десять лет, то последние два часа.
– Дуреха, дуреха, феноменальная дуреха...
– сказала Лариса.
– Раньше не могла позвонить, свинюшка. Ты откуда? Ты же... ты... за тридевять земель...
А голос был по-прежнему чудесный. Этим чудесным голосом она теперь читает лекции студентам в аудиториях, где нам читали лекции другие голоса. Почему я раньше не позвонила? Простой вопрос, ответа на него нет.
Я попыталась шутить, мне это обычно не удается.
– Ты толстая или худая?
– наконец услыхала я вопрос, на который могла дать толковый, обстоятельный ответ.
– Средняя, - сообщила я, - а была как бочка. Удалось сбросить пятнадцать кэгэ.
– Без ущерба для красоты и здоровья?
– спросил чудесный смеющийся голос.
Но я была недоступна юмору.
– Потом я опять прибавила, и в конечном счете... Слушай, а когда мы увидимся?
– сказала я, а сама подумала: "И увидимся ли вообще?"
– Сейчас я иду на день рождения знаешь к кому? К Надюше Журавлевой.
Что-то черноглазое, веселое было связано с этим именем, но и какие-то неурядицы, неустроенность, и что-то еще важное, но что, я не помнила.
– Она теперь живет на краю света, в новом районе. Я одеваюсь, сообщила Лариса.
И я увидела, как она готовится к вечеру, наряжается. Она не была франтихой, но, подобно мужчине, умела в праздник выглядеть особенно торжественно. Понимала праздникам
– Надюша Журавлева, какая она теперь?
– медленно, все еще на ощупь, спросила я.
– Замечательная, как всегда, - ответили мне, как будто закрыли дверь.
Все правильно, я заслужила.
– Когда ты уезжаешь?
– спросила Лариса.
Чуть заметная скука скользнула в вопросе, чуть заметное нетерпение. Или мне показалось? Я уезжала послезавтра, в понедельник, когда подпишу документы.
– Завтра? Нет. Я обещала Надюше навестить ее брата...
Вот то, что я забыла в жизни веселой Надюши, - у нее был любимый больной брат, он по-прежнему жив, по-прежнему болен. Все живы...
– А хочешь так? Надюша живет в новом районе. У меня заказано такси, я за тобой заеду, мы по дороге поболтаем, туда ехать почти час. Обратно вернешься на этой же машине. Заодно посмотришь новый район.
Всегда она умела так говорить, каждая фраза несла информацию или мысль. Не то что у других: много слов, а мысль одинокая, едва различимая.
Однако мотаться в такси мне не захотелось. Мы договорились на понедельник на семь вечера.
Я осталась в своем номере, а она поехала, с каждым километром долгой дороги становясь все торжественнее. Я представляла себе это так ясно, как будто все-таки села в то такси. А на последнем километре она умела по-спортивному выложиться до конца и войти весело, как ленточку рвануть грудью. Так она, наверно, теперь входила в аудитории, где ее ждали студенты. Так сегодня войдет в комнату, где уже собрались гости.
Чего я, собственно, желала? Чтобы она к Надюше не ехала или чтобы меня позвала с собой? "У меня сюрприз", - сказала бы, улыбаясь, хозяйке. И та бы улыбнулась в ответ. А я бы работала сюрпризом. Глупость, Но не исключено, что я этого хотела. Если судить по обиде, которую ощущала и которая не проходила, не уходила и хотела со мной поговорить.
– Ну чего ты радио-то ломаешь?
– сказала моя Обида.
– Радио не виновато, оставь его в покое, ты от него ничего не добьешься. Жизнь идет и не останавливается по требованию, как автобус. Не остановятся именины, не остановится суббота, чтобы тебя подобрать. Тебя подбирай, а потом ты опять захочешь выскочить на ходу. Ты ненадежна, ты...
– Кто старое помянет... и притом это мой родной город, - заметила я.
– Ну и что?
– Суббота...
– Привязалась к субботе.
Какая-то зловредность почувствовалась мне и не понравилась. Я эту Обиду отметаю, прогоняю, разговаривать с ней не хочу.
Но разговаривать больше было не с кем. Никого тут не было, только Обида сидела, как барыня, в красном поролоновом кресле, развалясь, и единственный способ покончить с нею было набрать еще один телефонный номер.
Анечка меня не узнала и я ее тоже. Но потом я стала ее голос узнавать. И не столько голос, сколько знаки препинания, которые она всегда как-то удивительно вставляла в свою речь. И сейчас, по прошествии стольких лет, многоточия, восклицательные знаки, точки с запятой и тире хозяйничали в ее речи, как хотели.