Три, четыре, пять, я иду искать
Шрифт:
Пользоваться мобильниками в самолете запрещено. Поэтому Вадим подключает ноутбук к гнезду сети на спинке впередистоящего кресла и входит в интернет. Через пять минут узнаем, что взорвался действительно третий блок маневровых.
— Что у нас есть по защите?
— Дефектная ведомость, — загибаю пальцы я, — переговоры с Лагранжем во время швартовки. Там звучит фраза «больной швартуется». Если есть видеозапись швартовки — совсем хорошо.
— У них все есть. Положено хранить три года.
— Еще узнай у Шмидта, предлагали ли они заводчанам
Пару минут Вадим стучит по клавишам, потом выключает ноут и разворачивается ко мне.
— Так что с этим третьим маневровым?
— Не знаю. После второго джампа я вручную разворачивал корабль.
Шевельнул джойстик, а движок не сработал. Ну я и отключил его до конца полета.
— Что значит — не сработал?
— Ну, на развороте корабля движки включаются парами. Должны были сработать третий и пятый. Тогда корабль разворачивается вокруг игрек.
А если включается только пятый, корабль разворачивает, но не так быстро.
И еще пошла закрутка вдоль главной оси. Я это почувствовал. Прервал маневр, подумал и отключил весь третий пакет до конца полета.
— А тесты, диагностика?
— Диагностика показывала, все в норме. Но я-то почувствовал…
— Ясно, — говорит Вадим и перекладывает ноутбук мне на колени.
— Запиши все, что сейчас сказал. Рапорт на мое имя. Против нас у заводчан только одно: Почему ты пригнал машину на Лагранж, а не сразу на завод?
— Потому что неисправности мелкие, а ученые с Лагранжа просили побыстрей передать им научную инфу, — предлагаю я легенду. Вадим морщится.
— Не было там ученых. Спросят — скажешь, я просил тебя как можно быстрее доставить данные с «мячиков». Не спросят — молчи. Не заостряй внимание.
Тошно… Сижу, молчу, изображаю свадебного генерала. Вадим кричит, спорит, обвиняет. Заводчане отбиваются, но в этом нет смысла. Сто процентов вины на их пилоте. От буксира отказался, снял блокировку и погубил мою лошадку. И жалко парня, и убить хочется. Пока молчит — жалко.
Как рот откроет — так бы и придушил! Чтоб генофонд не портил. Кадавр!
Сразу после швартовки я влез в скафандр и пошел смотреть, что стало с моей лошадкой. Говорят, в конструкции наших кораблей очень многое взято с атомных подводных лодок. Ну, там, внешний корпус, прочный корпус… Не верьте. Где вы видели у подлодки четыре киля?
Второй киль моего корабля пробил базальтовую причальную стенку и сам сдвинулся с места. На него пришлась вся масса корабля — двадцать тысяч тонн. Вру. Двадцать тысяч — это на старте. На финише, без груза, с полупустыми баками — двенадцать тысяч. Все равно много! Одни шпангоуты киль погнул, другие сорвал. Лонжероны пошли дугой. Я видел, как рабочие наваривали на сорванные шпангоуты титановые косынки. Вдобавок ко всему, это смещение центра тяжести.
— Я больше
Друг другу пилоты верят. Олдридж, пилот от западников, меня слышал
— и передаст своим. Теперь ни один пилот не погонит мою лошадку к звездам.
Может, ее будут использовать как грузовик на внутрисистемных линиях, а может, переделают в беспилотник. Но я побоялся бы войти на ней даже в атмосферу Земли.
— … В дефектной ведомости не было явного указания на неисправность маневровых двигателей, — отбивается кто-то из заводчан. — Только подозрение.
— Сейчас у вас есть уверенность, что движки были неисправны?
— тут же наседает на него Вадим.
— Сейчас есть.
— Движки были неисправны, а система тестирования сообщала, что они исправны. ВАША система тестирования! Так?
— Да, поэтому наш пилот и снял блокировку.
— Вот этим и отличаются наши пилоты! Наш, несмотря на тесты, распознал нештатку и привел больную машину на базу. Через два джампа и четырнадцать светолет. Ваш сумел раскурочить ее у заводской стенки!
Возомнил себя асом!!! Мол, разбирается в корабле лучше звездного следопыта!
Я в разборки не вмешиваюсь. Противно. Кратко и точно отвечаю на вопросы, если спрашивают, и жду, когда же кончится эта бадяга. Взрослые люди, а собачатся. Все же ясно… Записи, признания, черные ящики — все факты налицо. О чем можно спорить?
— Ты что себе позволяешь? Хочешь ребенка угробить? — первое, что слышу от Ларисы. Это вместо «здравствуй, милый!» Укоризненно смотрю на Зинуленка.
— Мама угостила кофем того придурка, что машину пригнал, — сообщает Зинуленок. — Он наврал с три короба, а мама всему верит.
— Ларис, не бери в голову. У меня реакция — во! Для меня двести
— что для другого — шестьдесят по городу. Я же не зря в космонавты попал.
Хочешь — проверь. Дай мне пощечину.
Лариса не знает, что в молодости я занимался боксом. Легко уклоняюсь от первых четырех, но неожиданно получаю коленом между ног, расслабляюсь и пропускаю две увесистые оплеухи справа и слева. Довольная Лариса, излучая спиной гордое презрение, шествует на кухню.
— Пап, тебе больно?
— Ничего, Зинок, — хриплю я в позе застигнутой врасплох голой девушки. — Ради мира в семье надо идти на жертвы.
Ковыляю на кухню мириться, но Лариса, оказывается, только на взлет пошла…
— Опять будешь мне лапшу на уши вешать, что короткие командировки самые безопасные?
— Ларис, не надо. И так тошно…
— Тошно ему. А мне не тошно, мне страшно! Вчера в Мигалово опять «Черный тюльпан» сел! Думаешь, мы не знаем, что значит груз двести?
Безопасная командировка! Хохмят еще — семь раз улетел, шесть раз вернулся.
А мы вам кто? Светка кто? Жена, или вдова при живом муже? Зина говорит, ее Егор только через тринадцать лет до звезды доползет.