Третья тропа
Шрифт:
Богдан схватил его за ботинок, дернул и остановил.
— Будешь рыпаться — прогоню от костра!
Забудкин сдался. Не умел он обходиться с мальчишками. Драться не любил, а все его рассказы про жизнь в секте вызывали только смех. Это было проверено не раз, поэтому и в лагере Забудкин не нажимал на сектантские воспоминания. Выгоднее всего было прикидываться больным, бедным, разнесчастным. Он и сейчас сыграл эту роль — уткнулся подбородком в кулаки и заскулил, как побитый щенок.
Фимке и Димке даже смеяться над ним расхотелось. А Богдан, приметив
— Не хнычь, святой мученик! Не ты один! — Он взял у Димки дудку и набрал в нее воды. — Мы и второго окрестим! И всех, кто подойдет!
Вода из дудки летела далеко — метров на пять, и Вовка, еще не добежав до костра, наткнулся на тугую струю, метко выпущенную Богданом. Но в тот вечер ничто не могло испортить Вовкиного настроения.
— Бросьте вы с вашими шуточками! — Вовка смахнул рукавом брызги с лица. — Смотрите, что у меня вышло!
Ему не терпелось хоть кому-нибудь показать свою работу. С этими снимками он сначала забежал в штаб к комиссару, но Клим ушел во второй взвод. А перед девчонками, которые окликнули его и накормили ужином, он не стал хвастаться.
Одобрительно посмеиваясь, мальчишки разглядывали фотографии. Даже профессионалу не всегда удаются такие снимки. Безразличный к неудобствам, растянулся на полу автобуса Гришка Распутя. Отрешенный от всего окружающего, сидел на пеньке Забудкин. Богдан царственно возлежал на лужайке около магнитофона. Не хуже были и пейзажи, и рабочие сцены. Но особенно выразительными получились два крупноплановых портрета. На одном был Клим. Тогда, в столовой, он шутливо перекосил лицо и вцепился себе в бороду. На снимке шутка исчезла — осталась пугающая физиономия бородатого бродяги. Второй портрет был капитана Дробового. Бритоголовый, насупленный, с приподнятым кулаком, он смахивал на заключенного, сбежавшего из-под стражи и напялившего для маскировки военную гимнастерку с погонами.
Над этими двумя снимками мальчишки хохотали так громко, что Сергей Лагутин, Шуруп и его дружки вышли из палатки. Ребят распирало любопытство: что там рассматривают у костра, над чем хохочут? Но страх удерживал их.
Чувствовали они: Богдан злится, что у них уже есть жилье, а у него нет ни палатки, ни койки.
И Сергей не торопился подойти к костру — раздумывал: как должен поступить командир в этом случае? Он догадался, что Вовка принес снимки. Ждать ли, когда он покажет сам, или подойти и посмотреть?
Сергей не сделал ни того, ни другого, потому что увидел спускающегося по просеке подполковника Клекотова.
— Встать! — крикнул Сергей. — Смирно!
Никто не успел выполнить команду.
— Отставить! — Подполковник успокаивающе махнул рукой. — Занимайтесь своим делом.
Он остановился в нескольких шагах от костра, заинтересованно осмотрел лук-указатель, осторожно дотронулся пальцем до стрелы с надписью «Третья Тропа».
Воспользовавшись этой задержкой, Вовка быстро собрал карточки и засунул их за рубаху. Тоненько и ехидно прохихикал Забудкин, напомнил Богдану:
— Всех, кто подойдет?..
— Н-да? — высокомерно спросил Богдан и взял дудку.
Рука у него не дрогнула — он не промахнулся. Струя, раздробившись в воздухе, окропила подполковника. Клекотов не сделал ни одного резкого движения, потому что был готов не только к любой неприятной неожиданности, но и к тому, чтобы повернуть ее в свою пользу. Он спокойно снял фуражку, стряхнул капельки воды, посмотрел на небо.
— Никак все-таки дождь начинается… Место мне у огонька найдется?
— Что за вопрос! — с преувеличенным радушием воскликнул Богдан и крикнул стоявшему у палатки Сергею: — Стульчик товарищу подполковнику!
— Не надо, не надо! — Клекотов словно ничего и не подметил в тоне Богдана. — У костра хорошо и без стульев.
Пока он усаживался на траву, Фимка незаметно вытащил из дудки поршень, а Димка взял обрезок фанеры и вынул из костра самую жаркую головешку. Теперь водяной пистолет превратился в безобидную трубку для выжигания. Димка вертикально установил фанеру и поднес к ней пылающую головешку. Фимка приблизил дудку к пламени и подул в нее. Тонкий огненный язычок лизнул фанеру и оставил на ней черный след. Пристально вглядевшись в лицо подполковника, Фимка снова подул в дудку. На фанере появился овал.
— Молодцы! — неожиданно похвалил мальчишек Клекотов. — Я обошел всех — никто еще до указателя не додумался и костра ни у кого не видел. Ваш огонек детство напомнил.
Мы тоже, бывало, как в ночное отправимся, так в первую очередь костер разложим… Обычно ребят на это дело посылали. Хорошо быть мальчишкой — всему радуешься, все тебе интересно.
Подполковник задумался, забыв на минуту о цели своего прихода.
Мирно потрескивал костер. Шипела дудка — Фимка продолжал выжигать что-то на фанере. Димка менял головешки — подставлял под дудку самые жаркие. Богдан включил магнитофон.
В гитарный перебор вплелся приятный печальный голос. Он пел «Вечерний звон».
Клекотов не думал, что у Богдана может быть запись этого романса. Поражало и то, что мальчишка чутко уловил подходящий для такого романса момент. Конечно, здесь был тайный намек. Богдан как бы напоминал подполковнику, что он стар, что он в прошлом — в том самом ночном со своими дружками — и что сегодняшних мальчишек ему не понять.
А голос все пел. Колокольно вызванивали струны. Все молчали до самого конца — до последнего вздоха гитары.
— Спасибо за музыку! — Прежде чем встать, Клекотов взглянул на фанеру и, невольно улыбнувшись, сказал Фимке: — Да ты же талант!
В овале уже угадывалось лицо и широкие кустистые брови подполковника.
Польщенный Фимка вынул изо рта дудку.
— Как закончим — подарим вам на память.
— Спасибо! — еще раз поблагодарил Клекотов и встал. — Я так вас понял: палатку пока ставить не будете?.. Мы тоже в ночном палаток не ставили. Когда холодно или дождь — в сено зароемся, в копну. Тепло, весело, и мыши-полевки рядом шуршат, попискивают.