Третьего не дано
Шрифт:
Джоан почувствовала себя оскорбленной. Итак, он считал ее недостойной даже настоящей ненависти. Может быть, и его прежнее чувство к ней было не настоящей любовью, а лишь простой привязанностью? Может быть, именно поэтому он смог вычеркнуть ее из своей жизни с такой легкостью? А отказ выслушать ее, когда она пыталась рассказать правду о ребенке, был самым простым способом это сделать?
Джоан забила дрожь, но она сжала пальцы в кулаки и уперлась ими в грудь Эрвина. Он не обратил никакого внимания на эти почти детские усилия освободиться и осторожно поднял
— У тебя совсем не осталось сил — ни душевных, ни физических. Сейчас я отнесу тебя в постель и попрошу горничную принести молока с тостами. Это поможет тебе заснуть. Весь вечер ты была слишком возбуждена и почти ничего не ела.
Нет, с отчаянием думала Джоан, мне не нужна его заботливость, вызванная врожденным чувством долга. И тут она забыла все обещания, данные себе: что бы ни произошло, оставаться равнодушной, холодной и спокойной. Она вырвалась из рук Эрвина и соскочила на пол.
— Оставь меня в покое! Перестань разыгрывать из себя святого или рыцаря! Ты просто самовлюбленный напыщенный тип, который упивается своим благородством!
Выкрикивая все это ему в лицо, Джоан совершенно не осознавала, как выглядит. Меж тем волосы ее растрепались, лицо покраснело от гнева. Из-за бурной жестикуляции и без того короткое платье задралось почти до самых бедер. Она прерывисто дышала. В таком состоянии она слишком поздно заметила, что черты лица Эрвина постепенно изменились почти до неузнаваемости, стали резкими, словно застывшими. Глаза сузились и потемнели.
— Что ж, я больше не буду ни рыцарем, ни святым. Я стану таким, каким ты хочешь меня видеть, дорогая. Обещаю тебе!
Он снова подхватил Джоан на руки и, резко распахнув дверь спальни ударом плеча, внес ее в комнату и опрокинул на кровать. Одной рукой он стиснул ее запястья и прижал их к кровати поверх головы. Другой резко провел по ее телу снизу вверх — от гладких стройных ног до груди.
Затем рука Эрвина снова скользнула вниз, но уже гораздо более медленным, ласкающим движением. Джоан лишь беспомощно вздрагивала, чувствуя, как желание огненной волной разливается по телу. Затаив дыхание, она следила за взглядом Эрвина. Все ее существо трепетало от лихорадочного возбуждения.
Джоан видела, что в нем самом тоже постепенно нарастает напряжение. И наконец плоть одержала верх над рассудком. Когда их взгляды встретились, Эрвин тихо, но убежденно произнес:
— Да. Сейчас.
Он снял смокинг и отшвырнул его в сторону, затем лихорадочно расстегнул рубашку, и Джоан увидела его обнаженный мускулистый торс, сведенный той же мучительной судорогой неутоленного желания, которая пронзала и ее тело. Каким-то шестым чувством она поняла, что сейчас не имеет права ответить ему отказом, и покорно опустила руки.
С такой же безмолвной благодарностью Эрвин взял ее руки в свои и обвил их вокруг шеи. Джоан принялась медленными, ласкающими движениями поглаживать его затылок, затем ее пальцы скользнули вниз, к основанию шеи, там, где ощущалась частая пульсация крови в жилах.
Она любит его. И всегда любила. Ее тело жаждало его столь
О да, они должны почувствовать друг друга всей кожей, слить сгорающие от желания тела воедино. Сейчас, как и прежде, он знал, чего она хочет, потому что сам хотел того же.
Эрвин отыскал губами ее губы, и она раскрыла их, испытывая мучительную жажду его поцелуев, от которых ее бросало в дрожь. Затем начала поглаживать его спину, в то время как он опустил руку к ее бедрам, и, нетерпеливо отыскав пояс ее трусиков, стянул их вниз. Его дыхание стало тяжелым и прерывистым, когда, вновь проведя рукой вдоль ее бедра, он не встретил никакой преграды. Затем Эрвин протянул руку к молнии у нее на спине и, быстро расстегнув, стянул платье с ее разгоряченного тела.
Джоан наслаждалась мягкими, скользящими движениями его рук, то поднимающихся, то опускающихся от ее плеч к бедрам снова и снова, пока растущее возбуждение не сделалось почти невыносимым и не превратилось в неистовую потребность слиться с ним, стать единым целым.
Эрвин медленно целовал ее губы, веки, впадинку на шее, нарочно оттягивая завершающую стадию наслаждения. Точно так же, как делал это прежде, не позволяя всеохватывающей страсти завладеть им раньше времени.
На мгновение Джоан пришла в голову почти безумная мысль: это всего лишь очередной этап жестокой игры, на самом деле он не испытывает к ней никаких чувств. И вот, когда она уже почти потеряла всякую надежду на то, что это когда-нибудь свершится, его возбужденная плоть проникла в нее, и наслаждение, превышающее то, что она испытывала до сих пор, лавиной обрушилось на Джоан, унося в океан неизъяснимого блаженства.
Она вновь переживала знакомое, но каждый раз кажущееся невероятным чувство растворения в другом человеке. Они словно ощущали себя частью друг друга, их тела говорили на своем особом языке, понятном только им самим. Они сплетались все теснее и теснее, постепенно убыстряя ритм, пока одновременно не достигли мига, дарящего всю полноту бытия и почти сразу вслед за этим — всю горечь опустошения.
— Радость моя… — прошептал Эрвин, опуская голову ей на грудь. — Это было что-то невероятное… То, что ты делаешь…
Даже слова были те же самые, и он произносил их, как всегда, с необыкновенной нежностью, которую теперь трудно было предположить в нем. Слова, некогда открывавшие ей всю глубину его любви… Только сейчас это не было любовью.
Внезапная дрожь холодной змейкой проползла по телу Джоан. Кровь застыла у нее в жилах, когда она поняла, что произошло между ними на этот раз.
Она по-прежнему любит Эрвина. Она не может разлюбить его, как бы ни старалась. Душевно и физически она всегда будет принадлежать ему. А он… он ненавидит ее! Не так сильно, чтобы желать ей вреда, но вполне достаточно, чтобы презирать.