Третье пророчество

Ханга Елена

– Разумеется. – Густавссон перестал улыбаться. – Я знаю здесь неподалеку место поспокойнее. Пять минут пешком, не возражаете?

Они не сделали и нескольких шагов, как вдруг Потоцкий услышал сзади громкий и укоризненный голос:

– Это нечестно!

Он знал, что это говорил пьяный художник, который сейчас стоял за их спинами и с упреком смотрел вслед.

– Ты – шлюха! – крикнул художник.

К счастью, Густавссон не понимал русского языка. «Только не вздумай оборачиваться!» – мысленно взмолился Потоцкий. Швед, впрочем, и бровью не повел. Он шел вперед уверенным шагом.

«Никакой

выдержки! – тут же упрекнул себя Потоцкий. – А шпионство суеты не терпит». Впрочем, какое ему дело до тех качеств, которыми должны обладать настоящие шпионы? Ни профессиональным шпионом, ни разведчиком, ни даже просто полицейским Андрей Потоцкий не был. Как не был он ни нефтяным, ни финансовым магнатом. И вообще никакого Андрея Потоцкого в природе тоже не было. Это имя пришлось носить только на время этой поездки. На самом деле его звали Александром Воронцовым и он состоял на службе в Москве, в Российской государственной библиотеке, носившей до недавнего времени имя Ленина, в должности научного консультанта. У этой должности было одно огромное преимущество. Она не обязывала его появляться на работе каждый божий день.

6

– История Фатимы – довольно странное увлечение для банкира... Вы ведь банкир, господин Потоцкий?

– У всех свои странности. А мой бизнес дает мне некоторые преимущества. Если он идет хорошо, я могу себе позволить заняться моими странностями. Если бы я был историком, у меня не было бы денег. И мы бы с вами вообще вряд ли разговаривали. Мне вас рекомендовали как весьма делового человека, Эрик.

– То есть ваш бизнес идет хорошо? – улыбнулся Густавссон.

– Вы можете не волноваться на этот счет. Если у вас действительно есть то, что меня интересует, оплата будет адекватной.

– Адекватной... – задумчиво повторил Густавссон, словно пробуя это слово на вкус. Несколько мгновений он молча смотрел в морскую даль.

* * *

Уютный открытый ресторанчик на самом берегу моря, в который он привел Потоцкого, располагал к философии. Посетителей было совсем мало, и наслаждаться закатным солнцем над морским горизонтом можно было почти в полной тишине.

– Вы, конечно, понимаете, что такое в данном случае адекватная оплата? Речь идет о документах, за которыми охотятся сразу несколько разведслужб, а заодно с ними и Святая Церковь. Частных коллекционеров я просто не упоминаю, – внимательно поглядывая на Потоцкого, уточнил швед.

– Похоже, разведслужбы миллионов вам не предлагают, раз вы все же говорите с частным лицом.

– Возможно, я действительно говорю с частным лицом, – тонко улыбнулся Густавссон. – Как знать... Я не люблю иметь дела с государственными структурами. Когда вы пусть даже продаете нечто ценное для истории, вы хотите быть уверенным, что отдаете это нечто в хорошие руки. А гарантировать порядочность государства – это утопия. Политики всегда циничны, и кто знает, в каких целях они потом используют такую покупку...

«Хорош врать, – подумал Потоцкий. – Ты бы и маму родную продал государственной структуре, если бы она только ей понадобилась».

– В этом я могу вас понять, – заметил

он вслух. – Вы, кстати, заговорили о цене, но мы ведь еще даже не обговорили, чем вы, собственно, располагаете.

«Странно ты как-то торгуешься, братец. Можно даже подумать, что никаких документов у тебя и нет». Впрочем, на самом деле это было для Потоцкого не так уж и важно. Куда важнее было то, что они наконец встретились с этим жуликоватым шведом.

– Надеюсь, вы хорошо знаете эту историю... – строго сказал швед.

– Историю Фатимы? Мне кажется, что да...

Еще бы ему не знать эту историю. Потоцкий отвернулся от собеседника в сторону моря. Стоило ему только на мгновение прикрыть глаза, как перед ним вставали картины, которые он давным-давно уже себе нарисовал. Впрочем, нет, это были не картины. Скорее, это напоминало обрывки какого-то фильма, который он когда-то видел.

Залитая весенним солнцем лужайка, на которой пасется маленькое стадо белых овечек. У этого стада совсем маленькие пастухи – старшей девочке только-только исполнилось десять лет. Вот дети отвлекаются от своей игры и, почувствовав что-то все вместе, в изумлении оборачиваются. А дальше обычно он видел молодую женщину, которая шла навстречу детям. Впрочем, он никогда не мог ее толком разглядеть. Всякий раз это был только силуэт, и это было странно, потому что женщину хорошо освещало солнце. А может быть, как раз в солнце и было все дело – оно так сильно заливало ее своим светом, что разглядеть ее лицо было никак невозможно. Но он почему-то хорошо знал, что у нее были грустные глаза. И голос у нее тоже был немного грустный.

– Вы ведь не боитесь меня? Вам не нужно меня бояться... – говорила она детям. Наверное, это была их первая встреча. А потом было еще несколько. Это совершенно точно, так гласило предание. Но у него перед глазами вставали только разрозненные эпизоды – словно кадры из фильма.

– Скоро мне придется забрать вас к себе, – говорила она младшим мальчику и девочке, а потом обращалась к старшей: – А тебе предстоит еще многое сделать здесь, Люсия...

Потом был еще один ее разговор с детьми.

– Я знаю, вам трудно. Но я сделаю так, чтобы вам поверили...

А потом над вечерним морем вдруг в неестественной пляске запрыгало красное солнце, и огромная толпа народа в испуге и смятении смотрела на него...

– Вы хотите сказать, что действительно верите в эту историю? – серьезным голосом спросил Потоцкий.

– Мне говорили, что русские любят задавать дурацкие вопросы! – довольно засмеялся швед. – Лично мне, как вы понимаете, Святая Дева Мария пока еще не являлась.

Это как раз понятно, подумал Потоцкий.

– Я верю в то, что у меня есть несколько бумажек, связанных с ее именем, которые теперь стоят кучу денег. Вот в это я верю, – с удовольствием повторил швед. – Остальное меня не касается...

– Итак, все дело в третьем секрете, не правда ли? – потер лапки Густавссон, игриво поглядывая на Потоцкого. – Масса всяких вопросов. Почему Ватикан так долго не сдавал этот секрет и не открыл его еще в шестидесятом? Да потом тоже, – если вдуматься, зачем было тянуть еще двадцать лет после того, как покушение на папу состоялось, а?