Трава и дым

Веденяпин Дмитрий

«Что-то было обещано…»

Что-то было обещано: Прилетев из-за туч, Луч, родившийся женщиной, Превратившейся в луч, Трепетал и приплясывал, Расширялся и гас; Ветер мял и подбрасывал То ли тюль, то ли газ. Время было не связано — Расплеталось назад; Что-то было предсказано: То ли снег, то ли град; Что-то было отмерено: Сколько лет, сколько мук; Что-то было потеряно: То ли свет, то ли звук. 1999

«Как

тень воспоминания…»

Как тень воспоминания И слезы по щеке, Веселая компания Спускается к реке. Вибрируя от стрекота, Пропахшего травой, Столбы цветного хохота Висят над головой. Где елка раскололась, Там на глазах у всех Летает папин голос, Ныряет дядин смех. Как утром в батискафе — И некому помочь — Сквозь глянец фотографии Проглядывает ночь. Но только темный воздух Стоит со всех сторон, И девочка под звезды Выходит на балкон. 1999

«Мне хочется срифмовать…»

Мне хочется срифмовать «Искусство» и «чувство», Вообще-то, Это диагноз, это — Как бахнуть из пистолета В Музу И ахнуть Где-то По ту сторону добра и зла, Вернее — по эту. Поэту (За такие дела И отношенье к предмету, Как он бы сказал, любви) Не заслужить пиетета Со стороны букета В стеклянном кубике света С бабочкой визави. 2000

«Мама под снегом ведет ненормальную дочь…»

Мама под снегом ведет ненормальную дочь. Это нормально; земля обрастает сугробами; Дом вверх ногами висит в опрокинутом небе — Кто-то расчистил каток; сны, мешаясь со злобами — Любит-не любит? — положены всякому дневи; Случай гадает, не зная: помочь-не помочь? Голос бормочет: «Заря новой жизни», «побег В царство свободы», «мужайтесь», «да будут отложены Все попеченья житейские», «верьте», «терпите»… Время стоит у окна и в слезах, завороженно (Каждый нежданно-негаданно в центре событий Собственной жизни, как минимум) смотрит на снег. 2000

«Плаха? Нет, он хотел сказать праха…»

Плаха? Нет, он хотел сказать праха, В смысле прах в родительном — у него Дефект дикции. Что?.. Неважно, Важно то, что сначала железно, потом бумажно, А потом — вот именно — ничего, Кроме страха. 2001

Стрекоза

Остается цепляться за свет, потому что иначе Стрекоза (не бывает прекрасней) не вылетит из Глубины придорожной кулисы, и сосны на даче Тишину и себя за окном не исполнят на бис. И прохожий в тулупе не сможет шагать по лыжне Постановщиком времени, рыцарем в солнечных латах Вдоль стрекочущей ЛЭП, мимо пустошей шестидесятых, А возьмет и исчезнет и больше не будет уже. И, конечно, родня, та, что есть, но особенно та, Что давно не гадает о сме- и бессмертье под утро, Не останется прежней, как августовская пустота, Там и сям просквоженная крылышком из перламутра. 2000

«Сияла ночь; бред вспыхивал, как воздух…»

Сияла ночь…

Фет

Сияла

ночь; бред вспыхивал, как воздух, В твоих зрачках и был непобедим. Стеклянный куб террасы, небо в звездах, Трава и дым. В отчаянье сплошных несовпадений, Сквозь сон и свет Беспомощно среди ночных растений Рыдать, как Фет. Стать маленьким, похожим на японца, Непрочным, как стекло; Открыть глаза, чтобы увидеть солнце, А солнце не взошло. 2001

Китайский романс

Иероглиф зимы; синеглазая фата-моргана Января за стеклом в серебре ледяного письма; Люди сходят с ума и глядят из окна ресторана На ночные дома. Души сходят с ума и парят над притихшим столом, Как бойцы Шаолиня над рисово-снежным татами, Произвольно смешав лед и мрак на сквозной гексаграмме С кареглазым теплом. Знанье меньше незнанья; «я» — просто большая акула; Время, спрыгнув со стула, сражается с вечностью; «ты» — Просто ночь за стеклом, красный плеск ресторанного гула, Белый шум пустоты. 2001

«Как — вид сверху — автобус в снегах, как бесхозный дефис…»

Как — вид сверху — автобус в снегах, как бесхозный дефис, Безнадежно сшивающий два ненаписанных слова, Как — зеркально — и сам самолетик, составленный из Ватной нитки в полнеба, иголки и смутного зова Над горами-долами, гостиницей, млечным каре Седоватых берез — на стволах световые разводы — Сколько ночи? — Дефис на глазах вырастает в тире — Приближается утро — залогом внезапного хода, Выражая, как пишет Д. Э. Розенталь, неожиданность. Даль, Не «толковый» Владимир Иваныч, а просто — в игрушки Превращает огромные вещи, включая печаль, Ту, что больше… но меньше ресницы на белой подушке. 2001

«Двадцать лет уже — ни много ни мало —…»

Двадцать лет уже — ни много ни мало — Пахнет сыростью на том повороте, Где слова твои растут как попало, Мрея дымчато, как лес на болоте. Право слово, так сказать, слово право, Поднимаясь к облакам из карьера, По утрам, как муравей, темно-ржаво, Как комар, по вечерам бледно-серо. Тот, кто думает, что все уже было, Держит удочку не той стороною. Баба вымыла дрова, нарубила Всю посуду и проснулась больною. Ворох дел моих, как белая сажа, Пух и прах, седой дымок от карбида, Промелькнет как бы фрагментом пейзажа, Отраженным в стеклах заднего вида. Суть не в минусе и даже не в плюсе, И не в том, что все могло быть иначе. «Раби Зуся, был ли ты раби Зусей?» — Спросит Бог, и раби Зуся заплачет. 2001

Angelica sylvestris

Я падаю, как падают во сне — Стеклянный гул, железная дорога — В темно-зеленом воздухе к луне, У входа в лес разбившейся на много Седых, как лунь, молочных лун, седым, Нанизанным на столбики тумана Июльским днем — как будто слишком рано Зажгли фонарь, и свет похож на дым И луноликих ангелов, когда Они плывут вдоль рельс в режиме чуда — Откуда ты важнее, чем куда, Пока куда важнее, чем откуда — Белея на границе темноты; Вагоны делят пустоту на слоги: Ты-то-во-что ты был влюблен в дороге, Ты-там-где-те кого не предал ты. 1999