Трава и дым

Веденяпин Дмитрий

3

Я полюбил тебя, бессонный человечек. Огромный коридор наполнен тишиной. В окне стоит зима, и черно-белый вечер Похож на зеркало основой ледяной. В колодце темноты скользят смешные люди. Прижавшись лбом к стеклу, не разжимая век, Тот мальчик видит все, что было, есть и будет. Над эллипсом катка порхает редкий снег. Есть только то, что есть; он встанет на колени, И двор под окнами, каток, асфальт, подъезд Окажутся на дне почти прозрачной тени Пространства-времени, похожего на крест. Есть только то, чего как будто нет. Внутри другой зимы я выбегу из школы, И он подарит мне

очки Савонаролы, Чтоб я смотрел сквозь них на разноцветный свет. 1997

«В трухлявой Аркадии, в царстве прогрызенных пней…»

В трухлявой Аркадии, в царстве прогрызенных пней, В компании гусениц и сизокрылых громадин Жуков, в лабиринте сосновых корней, На шишках, присыпанных хвоей, нагревшейся за день, Под стрекот кузнечиков, возле дороги, почти У остановки, но с той стороны, у забора, Ведущего к пляжу, мы ждали автобус, который Приходит из города в пятницу после шести. И он приходил, и, нагнувшись, я видел в просвете Над черным асфальтом и пыльной дорожкой за ним Ботинки, сандалии, кеды приехавших этим Вечерним автобусом солнечно полупустым. Потом громыхало, стрижи рисовали грозу, Но нас не давали в обиду бессмертные боги. Мы были живыми на этой зеркальной дороге, Бегущей вдоль сосен над речкой, блестящей внизу. 1997

Голос

Сквозь ватное время, сквозь воздух, мелькая, Как бабочка в елках над тенью от стула, В затянутых наледью стеклах трамвая, В густых спотыканьях невнятного гула… Внутри треугольников и полукружий, Сквозь блики на поручнях, в точке покоя Нам было предсказано что-то такое, Что все остальное осталось снаружи. Осталось спокойно держать на весу Снопы и царапины света на грани Пустой пустоты, в черно-белом лесу, Среди отражений цветов на поляне. Осталось стоять, как живой человек, В трамвае, гремящем то громче, то тише Сквозь ватное время, танцующий снег И голос, которого тут не услышишь. 1997

«Видение философа Хомы…»

Видение философа Хомы: Простор, как сон, и шелковистая трава… Потом — прозрачно-обморочный лес, Сухая шапка мха. Потом — пустые точки близких звезд, Ночная неподвижная листва, Испуганные жаркие глаза, Холодная рука. Потом — в невероятной тишине, Как призраки, белея в темноте, Вы медленно идете по траве, И те же, и не те. 1987

«Любовь, как Чингачгук, всегда точна…»

Любовь, как Чингачгук, всегда точна И несложна, как музыка в рекламе; Как трель будильника в прозрачных дебрях сна, Она по-птичьи кружится над нами. Есть много слов, одно из них душа, Крылатая, что бесконечно кстати… Шуршит песок; старушки неспеша Вдоль берега гуляют на закате, Как школьницы, попарно… Мягкий свет, Попискивая, тает и лучится; Морская гладь, как тысячи монет, Искрится, серебрится, золотится… Рекламный ролик — это как мечта О взрослости: табачный сумрак бара, Луи Армстронг, труба, тромбон, гитара; Прохладной улицы ночная пустота, В которой чуть тревожно и легко Дышать и двигаться, опережая горе, И, главное, все это далеко, Как противоположный берег моря; Как то, чего на самом деле нет, Но как бы есть — что в неком смысле даже Чудеснее… Часы поют рассвет; Индеец целится и, значит, не промажет. 1986

«В

пустоте из полиэтилена…»

В пустоте из полиэтилена С непривычки можно задохнуться. По стволам течет туман, как пена С помазка на стол по краю блюдца. Лес стоит испуганный и гладкий, Выцветший и бархатный с изнанки; На песке ржавеют в беспорядке Ведра и расплющенные банки. Чтобы не оглохнуть от беззвучья, Как улитка, спрячься за очками; Белизна цепляется за сучья И на землю падает клоками; Задевая розовый репейник, Пролетает пепельная птица; Тишина шипит, как муравейник, И никак не хочет расступиться. 1987

Письмо

То серебристый дождь, то ватный коридор Ночной гостиницы, то голубь над ковчегом, То утренний туман, то монастырский двор, То избы вдоль шоссе, засыпанные снегом; То роща, где меня окликнул почтальон, Я подошел, и он подал с велосипеда Письмо, и тут же мир раздвинулся, как сон, В котором быль уже не отделить от бреда. Все стихло: море, лес, сорочья трескотня, Домотдыховская игра аккордеона; В трех метрах от земли порхали без меня Надорванный конверт и призрак почтальона; Над ними в вышине, светясь, парил покой, Мелькали, как стрижи, подарки и утраты, Признательность и страх, что я своей рукой Вписал и текст письма, и имя адресата. 1987

«Надо постучаться — и отворят…»

Надо постучаться — и отворят. Снег, шурша, мелькает над полотном. В вертикальном небе зарыт клад. Демон знает о нем. Человек стоит на краю перрона Навытяжку перед судьбой. Чтобы отнять золото у дракона, Нужно вступить с ним в бой. Снег лежит — как покров бессилья… Главное — не побежать назад! У дракона фиолетовые крылья, Неподвижный мертвый взгляд. Главное — крикнуть дракону: «Нет!» Крикнуть: «Убирайся!» ночному бреду… Просыпаясь, мальчик видел свет, Чтобы взрослый смутно верил в победу. 1988

«И лес, и шкаф, и фотоаппарат…»

И лес, и шкаф, и фотоаппарат, И чайки, и очки, и плоскодонка, И солнце уплывало вверх, как взгляд Играющего на полу ребенка — Когда в передней щелкает замок, И на пороге возникает папа, Его большая фетровая шляпа Едва не задевает потолок — И вешалка, и ветер, и брелок, И водоросли, и пальто, и море, И облако ложилось поперек, И волны набегали на песок И пенились, откатываясь вбок, Как съежившийся сумрак в коридоре. 1987

«Слова стоят, как стулья на песке…»

Слова стоят, как стулья на песке. В просветах между ними видно море, И тишина висит на волоске На волосок от гибели, в зазоре Зари, в пробеле воздуха, в пустом Приделе на потрескавшемся фото, На небе, перечеркнутом крестом Пушистыми следами самолета И наведенной радуги; прилив Шуршит волной, серебряной с изнанки, И мальчик в туго стянутой ушанке Сквозь снегопад у дома на Таганке, Не отрываясь, смотрит в объектив, Как в форточку в пространство пустоты, Где прыгают бессолнечные спицы, Как в зеркало, где — против всех традиций Магического знанья — если ты Не призрак, — ни пропасть, ни отразиться. 1998