Трактирные истории
Шрифт:
— У нас он называется каменный мох, растет на камнях в лесу вблизи болот. Его можно собрать в любое время года. Засушить. Он очень хорошо помогает от сухого и мокрого кашля, от легочных болезней и простуд. Буквально пара дней приема, зависит от концентрации и на чем его делаешь, и больной уже может нормально дышать и бегать. Из минусов сильная горечь и нельзя совсем маленьким детям.
— Ты серьезно?
— Абсолютно. Это одна из самых ценных травок у меня.
— Да уж, вы — северные наваррские ведьмы, чего только не используете, — подшутил Гейб. Рина как-то странно на него покосилась, но промолчала. —
— Давай я завтра приду к тебе. Сама на них посмотрю и сделаю отвар, — предложила девушка. Видимо, ей не верилось, что лишайника в округе завались, а тратить ценное растение не пойми куда, она боялась.
— Договорились. Что там еще у тебя?
— Это, скорее специя, чем лекарство, — она достала маленькие ароматные веточки с сухими розоватыми мелкими цветками. Габриэль взял одну в руку и растер цветы между пальцев. Яркий и терпкий аромат. Такое он видел впервые. — Дерево, скорее куст, который растет на продуваемых равнинах и даже забирается в предгорья. Когда цветет, то пахнет так, что пчелы с соседних Герцогств прилетают на аромат. Собирается в пик цветения. Мы срезаем верхушки веточек и сушим в течение одного дня на полотнищах, расстеленных на земле. Тогда цветки не осыпаются при увядании. Потом сразу заворчаиваем и убираем в темное место.
— Для чего это?
— В еде — вязкость на языке, аромат вкусный и чуть кислота, но непривычная такая здесь. В лекарстве — это идеальное противовоспалительное при кожных раздражениях и заболеваниях. Цветы вместе с веточками заливаешь водой и вывариваешь несколько часов на мягком огне, практически протушиваешь. Потом процеживаешь и в темное холодное место. Примочки из него убирают раздражение, им можно промыть глаза, когда «надуло», прополоскать рот, если воспаление во рту. Для женщин очень хорошо. На интимное место, если раздражение или инфекция. Я, кроме успокаивающих сборов из ромашки, чистотела и крапивы, здесь подобного не нашла.
— И не найдешь! Сбор этих трав, трех в одном, поможет от того же. Как это называется?
— Вереск. Нет, тройной сбор — тоже не то. Отвар сильно подсушивает раздраженную кожу, а кашица из свежих, наоборот, создает маслянистую пленку и только помогает заразе разрастаться…
— Это смотря какого свойства раздражение. Иногда нужно подсушить, а иногда успокоить и умаслить. Тут надо разбираться. Не думаю, что твое растение поможет, например, при незарастающих сосудных язвах…
Так они проговорили больше двух часов. Перебирая травы и ягоды, обсуждая те или иные достоинства и недостатки. У Гейба поначалу проявлялась профессиональная спесь перед простой знахаркой, но потом он оценил и необычные, но обширные знания и искреннее желание девушки помогать людям. Что-то рассказывал он, что-то она. Им обоим было интересно. В какой-то момент Рина спросила:
— А как ты лечишь искрой?
— Искрой?
— Ну, магией своей? Ты ее используешь?
— Рина, я не маг, я просто лекарь. Во мне нет и тлеющего угля, не то что искры.
— Ааа, ты просто такой… необыкновенный, прям как маг. Мне показалось,
— Ты, видимо, слишком много общалась с Табом Равном, — рассмеялся лекарь.
К ним за столик присел Тларг, а девушка-подавальщица принесла наваристую похлебку, свежий хлеб, сметану и зелень.
— Нам всем пора подкрепиться, — только и произнес перевертыш и, подавая пример, первый принялся за свою порцию. — Ты уж прости господин лекарь, но Рину, если силком не кормить, она вообще забудет, что нормальные люди должны питаться.
— В смысле? — возмутилась девушка.
— Увлекается, — обратился опять же к Гейбу трактирщик, подмигнув. — Так что давай, показывай ей хороший пример.
Габриэль не стал отказываться, тем более, что от густой похлебки исходил такой аппетитный аромат. Желудок взвыл и потребовал. Рина вздохнула, бросила на перевертыша недовольный взгляд, отодвинула свои драгоценные мешочки подальше и тоже взялась за еду. Некоторое время за столом царствовала довольная тишина нарушаемая лишь стуком ложек.
— У вас действительно очень вкусно. Спасибо, — спустя время отозвался Гейб. Так вкусно он и правда давно не ел. С тех пор как не стало Милы. Мужчина привычно подавил в себе воспоминания и посмотрел на Рину.
— Тларг, скажи Миху от нас огромное спасибо. Мы действительно увлеклись. Сын спит? Как давно уснул? Там с ним есть кто-то?
— Сама скажешь. Спит. Скоро встанет. Настая там проследит, — ответил перевертыш.
Лекарь уже успел привыкнуть к манере Рины задавать несколько вопросов подряд. Отвечать на них тоже нужно было последовательно, иначе она переспросит пока не услышит то, чего добивалась.
— Ты всё закупила сегодня, что хотела?
— Вообще ничего. Вот, Гейба повстречала, — как бы извиняясь, кивнула на лекаря девушка.
— Ри! Ты иногда как ребенок, вот право слово, — нахмурился потомок оборотней.
— Простите, это действительно я виноват. Рина в травяных лавках поругалась со знахарем. Он, кстати, действительно никакой не знахарь и травы у него мышами поеденные веники, а не травы. Я вспылил и наделал бы дел, если бы не она, — решил вмешаться он.
— Увела? — спросил Тларг.
— Да, именно, что увела. Я был в легком похмелье и крайнем душевном расстройстве. А он такое сказал… Я мог бы натворить непоправимого, — виновато пожал плечами лекарь.
— Есть у нее такое свойство…
— Миротворчество? — подняла брови Рина.
— Вляпываться в истории! — резюмировал Тларг. — Это вы, я так понимаю, тот самый муж-лекарь, на котором повернулась наша Йолма?
— Имею несчастье быть, — в этом трактире, похоже, его история равно их история. — Прошу вас простить меня. Вашего же сына она украла, я рад, что все обошлось. Мне очень жаль…
Тларг поперхнулся, потом откашлялся и произнес:
— Эй, парень, ты о чем прощения просишь? Ты не виноват. Это я должен у тебя прощения просить. Она у меня почти год работала. Я даже не подозревал, что у нее кукуха слетела! Я очень сочувствую тебе… И, это… Не стоит заливать горе. Ни к чему хорошему это не приведет. Уж поверь старому наемнику и трактирщику.
— Я знаю. Я уже давно не пил. Это вот вчера. Просто не смог унять жар в груди от потери. Я же до последнего надеялся, что мой мальчик жив где-то. Пусть не со мной, но жив.