Тракт. Дивье дитя
Шрифт:
– А ты и не называл. Ты, по дороге едучи, сам с собой разговаривал. Пропадет, мол, Влас, твоя головушка… А, не так?
– Уши-то у тебя, паря, как у совы… Чай, за версту слышишь, – сказал Влас с легкой завистью. – Мне б такие… Да тебя-то как кличут? Не добро, когда ты мое имя уж знаешь, а я твое – нет.
– Егором звали, – сказал парень. – Егорка Марин, если знать желаешь.
Влас чуть не поперхнулся, услыхавши. Но тут же сообразил, что это опять действует на него лесной морок. Мало ли Мариных-то в окрестных краях? Уж верно, не один десяток…
– Ну ладно, Егорка, –
Темная громада Силычева дома выступала из тумана, светясь окнами. Уже можно было различить даже смутные очертания колодца и коновязи.
– Точно, что приехали, – сказал Егорка и почему-то вздохнул.
Не по-деревенски большой дом Устина Силыча стоял на самом тракте, на бойком месте. Всяк, кто шел или ехал с запада, из уездного города или еще дальше, первым делом видел именно его – двухэтажный дом, крытый железом, где в первом этаже помещались лавка и трактир, да в дальних комнатах жил сам Устин Силыч с женой и сыном, а во втором – сдавались комнаты для проезжающих. В трактире едва ли не целую ночь горел свет; заведение это считалось между местными жителями и самым веселым, и самым буйным в окрестностях.
Говорили, что дед Устина был сослан сюда на жительство за какие-то темные делишки с казенными деньгами. Будто он сумел немало утаить от конфискации в казну, и на краденые денежки выстроил трактир на проезжей дороге. А после того его сын, а потом и внук, пускали в оборот решительно все: давали деньги в рост, торговали беспошлинно водкою, торговали из-под полы пушниной, золотом – чем придется, торговали прогорклым маслом, подмоченным сахаром, дрянной махоркой… Их, как водится, бранили на чем свет, но оборотливость принесла плоды. Вскоре они стали если уж не самыми видными людьми в уезде, то богатейшими купцами в Прогонной, большом придорожном поселке, и во всей округе.
Егор оставил Власа распрягать и устраивать лошадей, а сам вошел в трактир.
Просторное помещение освещалось керосиновыми лампами, вокруг которых облаками плавал табачный дым. Печь выложена была изразцами, а стены из тесовых досок украшались лубочными картинами с развеселыми сюжетами и портретами генералов, усатых, как сомы, в чешуе орденов. На некрашеных столах теснилась дешевая посуда, под ними – бутылки. В трактире, невзирая на позднее время, было многолюдно.
У самой печи расположилась компания крепких мужиков с обветренными лицами. Они были одеты в фабричное и по говору походили скорей на старателей, чем на крестьян. Пили они, впрочем, более чай, чем водку – Егорка подумал, что если они и старатели, то не отмечают крупный фарт, а попросту отогреваются в тепле и уюте от осенней непогоды.
За ними, в темном углу, поодаль от образа, сидел и пил огромный мужик с жутким лицом, располосованным зажившими рваными шрамами и заросшим клочковатой черной бородою. Четвертная бутыль перед ним была пуста наполовину, вокруг, прямо на струганном дереве стола валялись вперемежку соленые огурцы, баранки, куски колбасы, развернутые конфеты и вареная картошка.
Неподалеку от стойки расположился мужчина средних лет в расстегнутом городском пальто. На шее у него висело шелковое кашне, а из-под него виднелся
Прочие посетители были куда как попроще. Жители самой Прогонной, заглянувшие выпить чайку или рюмочку, ямщики и проезжие возчики, пара купцов средней руки и охотник из местных, прислонивший к стене плохонькое ружьишко… Голоса гостей сливались в тихий мерный гул, из которого слышались только отдельные реплики:
– …у Солиных-то, так живут, как кошка с собакой, редкий день не дерутся…
– …в Залызинской балке. Где большая балка расходится на две маленькие балочки, смекаешь?..
– …молчу… Ничего не говорю… а корову-то, чай, не минешь продавать… Останную-то…
– …уж всего-то навез, милые, всего навез… одного сахару, почитай, пудовик…
– …молчу… а корову-то, чай, все одно не прокормить… да, где уж…
Белобрысый веснущатый парень с физиономией открытой и веселой, взглянул в сторону Егорки и фыркнул:
– Рыжий рудого спросил: «Чем ты бороду красил?»
– Солнышко вызолотило, – усмехнулся Егор. К дразнилке этой и иным, похожим, он уже привык как к собственному имени. Мотнул рыжей гривой и подошел к стойке.
За стойкой сидел сам хозяин. Устин Силыч был милый человек, и всякий бы сказал, что он человек милый. Полное улыбчивое лицо его, гладко выбритое и с ямочками на круглых щеках, украшали очки, подвязанные тесемочкой. Волосы, темные и кудрявые не по возрасту, напомаженные и расчесанные на пробор, новая синяя рубаха, серебряная цепочка, пущенная по жилету – все это говорило о том, что хозяин трактира – человек положительный и степенный. К тому же тон, которым он обращался и к гостям своим, и даже к половым, был чрезвычайно любезен.
– Васенька, – говорил он половому, когда Егорка подошел. – Ты на столик-то к печке жареной колбасы на гривенник отнеси, да поторопись, голубчик.
Половой, сивый взъерошенный парень, кивнул и исчез. Устин Силыч поднял глаза на Егорку.
– Милости просим, милости просим, – проворковал он, поправляя очки и лучезарно улыбаясь. – Чай, на попутном приехали?
– Да нет, господин хороший, – отозвался Егорка, улыбнувшись в ответ. – Последние три версты пешком дошел. Холодно нынче, осень ранняя будет…
– Чай, согреться желаете? Можно казенной, вроде, так сказать, живительной влаги…
– Нет, благодарствую. Чаю бы мне. А лучше еще – кипрея заварить. Кипрей держите ли?
– О-хо-хо, сударь мой, шутить изволите! Кто ж кипрей-то пьет, ежели чай самолучший с цветком аккурат из самого Китая к вашей милости доставлен?
Егорка смущенно пожал плечами.
– Коли нет, так и не надо. Так это я.
Устин Силыч поднял брови.
– Так вы это не шутите насчет кипрея-то? Верно, хотите? Да вашей милости все, что заблагоугодно! Васенька! Скажи, голубок, Нюше, пусть кипрея заварит, гость, мол, кипрея пожелал. За пару чаю-то мы пятак берем, а за кипрей-то – копейку…