Товарищ генерал

Колосов Марк

— Всякую попытку более или менее трезво разобраться в обстановке Ельников, не охватывавший всей сложности военного дела, отождествлял с упадком боевого духа. Всякая работа мысли, ищущей и беспокойной, казалась ему непростительным пережитком старой интеллигентщины, о которой он имел смутное понятие.

Не получив законченного образования, Ельников некоторое время работал на заводе и быстро выдвинулся по общественной линии. Но в то время как другие выдвиженцы, его сверстники, упорно учились. Ельников не учился, полагая,

что в общественной работе главное-активность и умение выступать на собраниях.

Со временем он стал испытывать недостаток знаний, недовольство собой, но постоянная, непрерывная занятость решением самых разнообразных и зачастую неясных для него вопросов постепенно приучила его не придавать значения этому своему чувству.

Он свыкся с мыслью, что это верхоглядство неизбежно, потом и вовсе перестал ощущать это как недостаток. Возникла уверенность, что все, что он делает, идет от широты взглядов, а те, кто называют это верхоглядством, узкие и ограниченные люди.

Недовольство собой он начал переносить на других и чрезвычайно преуспел в этом.

Гущин, полагаясь на своих помощников в оперативных и политических вопросах, видел свою задачу в том, чтобы мирить их, когда они спорили, и обеспечить своему хозяйству все необходимое для успеха боя.

Гущину порой казалось, что на войне нельзя, предвидеть ни действий противника, ни планов своего высшего командования.

Еще больше неожиданностей таил сам ход боя. Вот почему во время боя он предоставлял инициативу своим помощникам. Пора его хлопотливых действий начиналась после боя. Он быстро принимал меры, чтобы привести дивизию в порядок, пополнить ее людской состав и материальную часть.

Психологический контакт с командирами дивизий был для Харитонова законом. Харитонов всего более боялся механического — исполнения его приказов. Никогда не оскорблял он подчиненных.

Особенно претило ему выставлять их недостатки как мишень для насмешек. Харитонов сознавал, что с этими людьми он должен добиваться успеха. Он всегда старался определить, кто на что способен, кому какую можно ставить задачу.

В 136-й дивизии Харитонов хорошо знал людей. А в остальных? Слишком мало времени прошло, чтобы составить ясное, отчетливое представление.

Приехав к Гущину, Харитонов внимательно изучал комдива.

"В какой мере можно мне на него положиться?" — думал он, примеряя Гущина к задуманной операции.

Харитонов понимал, что независимо от того, что говорил Гущин, комдив не мог не думать об отдыхе для своей дивизии, о пополнении, обеспокоен тем, чтобы его соединение было на хорошем счету.

Рассказывая Харитонову наиболее яркие эпизоды только что прошедших боев, Гущин не подозревал, с какой целью приехал к нему командующий,

— Потери? Потери?! — почти шепотом сказал Харитонов.

Гущин, как бы не расслышав его слов, продолжал рассказывать героические

эпизоды.

— Потери! — слегка повысив голос, настойчиво повторил Харитонов. Сколько потеряли людей?

Гущин, как бы только сейчас поняв заданный ему вопрос, смущенно ответил, что потери подсчитываются.

В горницу вошел начальник штаба дивизии и показал командующему карту новой дислокации частей.

Пока начальник штаба докладывал, Гущин всем своим видом как бы говорил:

"Видите, какие мы! Только что вышли из окружения, а уже знаем дислокацию!"

Харитонов отметил про себя, что командир дивизии привык считать событием обычное выполнение долга службы. Видно, он любил, чтобы его хвалили, и сам хвалил за то, что было самым обыкновенным делом.

Начальник штаба удалился. В дверях показался Шпаго.

Пока Харитонов, отойдя в сторону, нахмурив брови, выслушивал своего адъютанта, Гущин вышел распорядиться насчет обеда.

Когда он возвратился, Харитонов, продолжая прерванный" разговор, снова заговорил о потерях.

— Потери уточняются! — напомнил Гущин таким тоном, что трудно было понять, то ли он действительно подсчитывал свои потери, то ли не торопился оглашать их.

— Пожалуй, я вам облегчу ответ на этот вопрос! — сказал Харитонов. — Вы потеряли… — он назвал цифру, которую ему сообщил Шпаго.

— Да, это только убитыми, а вместе с ранеными и пропавшими без вести… — Гущин, не договорив, вздохнул и, помолчав, сделал приглашающий жест.

Дверь в соседнюю комнату растворилась, Харитонов сел за стол. Гущин не знал, что Харитонов был неприхотлив к еде. Гущин любил покушать и был твердо убежден, что и другим это не может не доставить удовольствия. Иные только не выказывают этого, а он. Гущин, человек прямой, без ханжества. Чего тут!

Харитонов пил и ел мало. Вслушиваясь в то, что говорил хмелевший Гущин, Харитонов не переставал думать о том, как будет действовать комдив в предстоящей операции.

"Человек умеет хорошо делать что-нибудь одно. Если он сознает это, он дополнит себя другими людьми, и вместе они составят то, что так редко совмещается в одном человеке. Он плохо сведущ в деле, но не допустит сколько-нибудь серьезных ошибок, потому что предоставляет вести дело начальнику штаба. Начальник штаба у него дельный", — думал Харитонов.

А Гущину Харитонов понравился. Чутье подсказало ему, что это человек знающий и не кичливый. Ум у него ясный, трезвый, боевой. Взгляд зоркий. Бой для него не бедствие: это его стихия!

"С таким не пропадешь!" — думал Гущин.

Харитонов обладал способностью незаметно вовлекать людей в круг своих мыслей. Прежде чем определить задачу комдива в задуманной операции, Харитонов постепенно перевел разговор на свой лад. Страстная беседа завязалась о "Войне и мире" Льва Толстого.