Тот самый яр...Роман
Шрифт:
«Расстанусь с ней в Томске без сожаления…».
Стал припоминать изречение какого-то зарубежного писателя о таких вот любвеобильных особах: «Добродетель, которую надо стеречь, не стоит того, чтобы её стеречь…»
«Действительно, не стоит. Кто она мне? Полужена? Полулюбовница? Держит на привязи, и верёвочка не рвётся… Где-то терзается муж… разводись скорее с пугалом…».
Вчера полячка-гордячка потешила слух бравой частушкой:
Эй, подружка, не зевай, Кто«Мера её испорченности даже мне не известна. Вроде не чужая душа, а потёмки непроглядные…».
Она ввалилась в номер пьяной.
— Ссерж, вот и я… прости… потасканная…
— Вижу.
— Козёл! Видит он!..
— Молчи и… присядь…
— Мне прилечь надо… с тобой…
— Полина Юрьевна, я провожу в ваш номер.
— Мои номера везде… даже… хочешь, срифмую?
Большого труда стоило историку угомонить бунтаря в юбке. Пришлось включить радио почти на полную катушку, чтобы заглушить местное би-би-си.
Такой развязной, изрядно выпившей любовницу раньше слышать и видеть не приходилось. Боялся одного: не появилась бы дежурная, не увидела Лавинскую в состоянии постельного режима. В свой номер идти отказалась наотрез… Проводил часа через три, пока не выклянчила беглой, безвкусной встречи…
Медики Колпашинской больницы настаивали на долгом лечении фронтовика Воробьёва, но он через три дня сбежал в больничном халате. Глухарь сходил к главврачу, принёс халат, письменный отказ от лечения, забрал одежду боевого снайпера.
На Губошлёпа находили волны озлобления. Его почти на каждом шагу попрекали знакомством с бывшими энкавэдошниками.
— Фронтовики они, — отбояривался Васька, — вас, дураков, спасли от чумы фашистской.
Он бесцеремонно брал из бумажника Натана Натаныча по пятёрочке да по десяточке, радуясь тому, что у пенсионера их почти что не убывает.
Когда квартирант ввалился под вечер в больничном халате, стоптанных тапочках — удивилась не одна хозяйка. Напуганный кот Дымок, выгнув спину, попятился к порогу.
— Туда ли я попал?.. Изба, вроде, знакомая… Варвара тут…
Напряжённо всматривалась Октябрина в измождённую фигуру, в землистое лицо. Раскрытый рот, испуганные глаза, дураковатый вид привели хозяйку в недоумение и налётный испуг.
— Натаныч?!
— Наганыч… Не ошиблась, Варвара…
«Неужели так люди сходят с ума?»
Октябрина проводила больного к постели, с трудом убедила прилечь.
— Отдохни, дорогой, дома… больница хоть кого сомнёт.
«Навязала на мою головушку постояльца… о Варваре бредит… пусть приезжает, забирает героя… умрёт — с похоронами возись…».
Участковый кот обходил кровать стороной. Его лечебная миссия закончилась. Дальше пациента брали
За глубокими провалами памяти наступали минуты и часы прозрения. Рождался совсем другой человек с осмысленным взглядом, связной речью. Ветеран стоял на пограничной черте между миром реальным и давящим — потусторонним. Его кто-то перетягивал туда-сюда через линию неравной борьбы.
Красный Октябрь с улицы Железного Феликса тоже подвергалась обстрелу земляков:
— Хорош у тебя квартирант… палач — одним словом…
— Вовремя появился — своими жертвами полюбовался…
— Расстрельщик!
— Гони его в шею!..
Заступалась опешившая Октябрина:
— Его война простила… изранен весь… Сам маршал Жуков снайпером восхищался…
Нюра — вдова расстрелянного Каллистрата, отважилась плюнуть в Красного Октября:
— Приду с кочергой — пристукну твово гада…
Взвешивала пожилуха Октябрина все «за» и «против» — выходило по-народному: напрасно она до сих пор не отказала в жилье сомнительной личности… Но как прогонишь — увечный войной и памятью человек…
Глухарь по-прежнему выуживал из бумажника ветерана водочные… Не стеснялся снайпера:
— Не горюй. Отработаю на побегушках.
— Вася, ты меня не бросай… я тебе машину-инвалидку по завещанию отпишу.
— Не надо, Натаныч, мне позорную машинёшку. Порадовали фронтовиков чудо-техникой. Сами тыловые засранцы на членовозах разъезжают, а вам — инвалидки. Я подкоплю деньжат — новую дюральку куплю. На той, с которой трупы топили, ездить не могу. Шагну в лодку — хруст черепов слышу.
— Помогу дюралевую лодку купить с самым сильным подвесным мотором. В Томске на сберкнижке деньги есть.
— Тогда я за тебя, Наган… Натан Натаныч, век молиться буду.
— Не надо… Ты своди меня к Прасковье Саиспаевой.
— К гулёне городской? Зачем она тебе? На ней только ленивый не валялся. Но Глухаря брезг берёт. Я — пас.
— Поменьше болтай, гусарик!
Двор полуостячки Праски оказался запущенным. На чурке у рассыпанной поленницы щучьи головы. Со сломанной изгороди взлетели две вороны, рассерженные приходом нежданных гостей.
Давняя любовь чикиста Воробьёва валялась на кровати в грязном мятом платье.
Сердце Натана Натаныча ёкнуло и сжалось от боли.
— Здравствуй, Прасковья!
Расширила затуманенные глаза, медленно потянулась за полотенцем. Швырнула его в бывшего полумужа:
— Изыди, призрак! Чё припёрся?
Сама приглашала.
— Когда это?
— В больнице.
— Ааа…
Глухарь направил в Саиспаиху стеклянный оружейный ствол: бутылка водки подействовала ударом гаубицы.
— Поставь гостинец на стол и… сматывайтесь оба… Уходи, стрелок, уходи… Какую стыдобу от людей наслушалась! С того и запила… Несчастье ты мне принёс… В ворота не выходите, огородами проберитесь… Марш!