Тот самый яр...Роман
Шрифт:
Темнело. Набирал прыть мелкий разгонный дождик.
Осень давно не скрытничала, прошла по листве беспепельным палом. Почётный ветеран грозных органов Натан Натанович Воробьёв надеялся на мокропогодицу, на предсказание горбатенькой ворожейки. Вдолбила в распалённую голову:
— Отыщи на старом кладбище плоское надгробие, ложись на спину и тридцать три раза отшепчи «Отче наш…».
Сегодня вечером заморосит… пригодный случай для покаяния. Не верилось верному служаке в доброе предзнаменование.
Зоркая сердцем Варвара
Кошмары не отступали. Ад при жизни с каждым погружением в сон раскручивал ужасные свитки.
Одновзводники перекрестили его в Нагана Наганыча. Гордился железным именем. Когда совсем отупел от расстрельной тяготы — портретам Сталина, Ежова, Берии отдавал честь. Боялся чихнуть, высморкаться при них, считая сиё деяние кощунством.
Надеялся управиться с «Отче наш…» до сыри, до затяжного дождя. Расхотелось ложиться на мокрое, жутковатое надгробие. Зачем погнала дряблая ведьма измождённого телесными и душевными недугами в хаос упавших крестов, опрокинутых обелисков? У ног осколок царства мёртвых, бесхозное владение догнивающих мертвецов. Натан Натаныч и сам давно чувствовал себя близким родственником погребённых.
Реабилитационная заваруха толкала чекиста что-то предпринять, но он не знал, как подступиться к обнаженному требованию смутного времени. Его словно тащили по рифам темнеющей памяти.
Сумерки густели. Слабеющие руки разгребали ослизлый бурьян.
Последний поворот затравенелой тропинки. Старик в кожанке вышел на простор пустыря.
Хохочущие подростки волокли звено металлической оградки.
— Эй, привидение, подмогни!
Ветеран молча ухватился за холодный угольник. Металл придал остроту нервам. В стали кладбищенской оградки было много общего с крепостью всесильного нагана.
Когда демонический пустырь докатился до устья широкой дороги, всплыли мертвенные огни старого города.
С небесных холмов потекли слабенькие потоки.
— Привидение, глотни для сугрева обжигаловки марки ДОН: денатурат очищенный, неразбавленный…
— Куртка на тебе мировецкая…
— В таких не бомжуют…
Не было душевных сил ввязываться в спор, физических в драку. Лет пяток назад он расшвырял бы кодлу по трём сторонам света.
Помощник выпустил ржавую оградку из рук, побрёл в сторону унылых огней.
— Хмырь, куртку-то оставь…
— Нищим на пропитание…
Самый рослый из тройки рыжий шевелюристый парняга приблизился к старику, попытался снять кожанку.
— Отвали, мразь, яйца расквашу.
— Че-воой?!
Холодная сталь наградного оружия придала отваги. Прозвучал выстрел, приглушённый промозглой погодушкой.
— Кррутое прривидение, —
Рыжекудрый ощутил: пуля напором свинцового вихря накрутила клубок волос, вырвала из башки и унесла за пустырь.
— Пердун! С тобой и пошутить нельзя…
— А если мы свои пушки достанем?!
— Не успеете! Всех порешу в пределах одной секунды… Марш по домам, соплячьё вонючее…
— Парни, а дед-то крутенький! Скажи, сколько у тебя ходок, в каких зонах параши таскал и мы тебя простим…
Натан Натаныч не вслушивался в болтовню бомжистых удальцов, сокращал расстояние до выморочных огней.
Он называл пригорбленную хозяйку по-домашнему: мой Варвар.
Сухенькая, морщинистая старушка не обижалась на постояльца. Она мудрым умком дошла до понимания: много перестрадал Натаныч, точит его не червь — змея сомнений. В спорах она умело прикидывалась необиженной, даже весёленькой. Не по своей воле настрадался человек, хватил лиха на дикой расстрельщине. Варвара не подступалась к грустному квартиранту с вопросами, не давила советами. Мало ли какие глыбы льда плавают в его сибирской душе.
И сейчас, после возвращения с операции по очищению души, она не спрашивала Натаныча ни о чём. Молча поставила перед ним расписную фарфоровую чашку индийского чая.
— Попей крепенького — в такую погоду согреет тело и душу.
— Спасибо, Варварушка…
— Ишь ты! С утра варваром была, к вечеру почёта удосужилась… да я не обижаюсь, родненький… Все мы психом стукнуты. Вон, говорят, томская психушка вся под стропилы забита. По недобору ума мы многих обошли.
— Не дураки же. Ракеты пуляем, тычем в небо кукурузой. Видел початки на базаре — палицы Ильи Муромца.
— Пей, пей чаёк… Лицо бледное, цвет менять надо…
— Зачем?! Под мои года и такое сгодится.
— Уныние Господом осуждается.
— Радости мало, хозяюшка. Вот сходил в старый мир кладбищенский, будто местечко себе приглядел… Страшная штука — жизнь… навалишь в душу всякого скарба ненужного… моль в старье завелась, выбросить бы на свалку, ан не можешь.
— Да-а, — сочувственно вздыхает Варвара, помешивая серебряной ложечкой крепкий чай, — души молитвами очищаются… сходил бы к батюшке на исповедь, обсказал жизнь Колпашинскую… Иную судьбу три кобылы не утащат — гужи порвутся…
— Сознаюсь тебе, Варварушка, как на исповеди у попа: не выполнил я твоего совета дельного. Плита могильная отталкивала меня, гнала от себя, Отче наш слушать не хотела…
— Не ту плиту выбрал. Лежал под ней мертвец праведного толка, такие страшные привереды греховодников гонят от себя всей силой костей.
— Не пойду больше. Может статься, что на том старом заброшенном кладбище только праведники лежат.
— Да, старина даже не дальняя, не заслужила столько упрёков, как новизна наша опаскуденная.