Тот самый яр...Роман
Шрифт:
С хохотком рискуха Праска напяливала мужнину рубаху, словно распашонку на ребёнка. Не было сил противиться колдовским движениям рук, подступающему риску. Когда рубашка облегла плотное тело, когда увидел вблизи хитрые влекущие глаза, его настороженные губы потянулись к давно желанным губам той, о которой постоянно грезил, которую ласкал в сновидениях, не находя ответной ласки.
Расстояние между лицами сокращалось предательски медленно. Пугала неуверенность. Наносило обмётным страхом… Проструилось дыхание соломенной вдовы… взгляд построжел… Отшагнула к порогу, шаловливо
— Нне ббалуй… ишь лепёшки раскатал… Пошли. Бабы заждались…
Беспокойная Соломонида собиралась идти, выпугнуть из бани подозрительную парочку. Чистила картошку. Свисала тонкая кожура. Слетало густое ворчание.
— Сучка остяцкая… совратила сына, с его врагом шашни крутит…
Не поддерживала закипающий самовар знахарка:
— Не рычи на молодых. Овины, копны да бани завсегда притягательны.
— Меня не тянули. Пахала пуще лошади, не до прижимулек было.
В избу гулеваны вошли краснолицые, распалённые затаёнными думами. Свекровь отдала бы полжизни за тайну было — не было…
Глава четвёртая
На Оби появились первые забереги. Броские чистины воды зеркально отражали вольные облака, обживающие небесную синь.
Отовсюду, кроме Ярзоны, тянуло полной свободой далей, искристой радостью солнца.
Впитывая природу большой весны, Сергей Горелов недоумевал: откуда наползают в душу тревожные тучи. Они появлялись нежданно-негаданно, занимая немалые площади, соразмерные с нахлынувшим страхом.
Месяц усиленно штудировал путаную историю российских веков. Трактат о жертвенном порабощенном народе продвигался быстро, словно бывший особист летел по широкому тракту прошлого на выносливых рысаках.
Ярный берег Оби, растянутый огромным вогнутым магнитом, притягивал мощью песчаного скола. За сколько же веков намыла умная река вздыбленную глыбину, сколько тайн сокрыла природа в золотистом чреве. К неразгаданным тайнам веков прибавилась ещё одна — позорная, страшная утайка НКВД. Роковую яму даже нельзя назвать захоронением. Подойдут выражения: свалка трупов, склад смертей.
Одно тревожит соучастников массовых убийств — нехватка хлорной извести. Оружия, патронов хватит перечикать миллион контры. Но хлорка — дефицит рассыпной — главная головная боль портупейщиков.
Не запускает Горелов в мозговые извилины пережитые кошмары — сами продираются, встают дикими видениями. Как с цепи сорвалась стая.
Приезжают разные комиссии. Некоторых служак для острастки отдают под суд. Но их не уменьшается.
— Хлорки! Давайте больше хлорки! — вопиют спецы расстрельных команд.
— Недавно большой вес получали. Чего вам ещё?
— Подземелье дышит смрадом трупов…
Тошнотворный запах вроде не выбивается на простор зоны и посёлка. Однако чуткие собаки стали чаще кучковаться и нудно выть на околюченный забор, сторожевые, слегка покосившиеся вышки. Ночью подъярной тропой прибредал медведь-шатун. Долго лизал колючий песок и принюхивался к трещине — прародительнице будущего оврага.
Свобода оживающей природы,
Прочтение веков давалось историку легко, словно кто-то подносил на блюдце эпохи войн, мятежей, тихие годы мира. Не с высоты университетских лет — с нулевой отметки Колпашинской следственной тюрьмы — чётко виделась горемычная Русь, её народ-страстотерпец. Вся мученическая судьба кормильцев, поильцев поднималась до высот героизма и самопожертвования.
История государства Российского текла не спокойной рекой — её несло и разбивало об острые камни. Порожистое русло — кровавая артерия веков. Берега произвола, насилия вздыбились вот такими ярами.
Сын раскулаченного трудливого алтайца успел прочувствовать, узреть всю пагубу, наносимую залетной красной ордой. Ряженные под освободителей большевики вдолбили несведущему народу удобные идейки о мировом благоденствии. Расколов нацию по оси времени на красных — белых, провокаторы хладнокровно наблюдали за резней родственного народа, околпаченного посулами зарничной жизни.
Трактат пополнится новейшей историей Ярзоны, комендатуры, котлована в песке. Сергей пока не решил — отошлёт ли сочинение Сталину. Испытывал недоверие к усатому дяде с трубкой, к его нерусскому происхождению, к его путаной подозрительной биографии. Не нашенские вожди наследили по истории, ископытив поля и долы плохо защищенной Родины.
Перед чистым взором историка-аналитика разлеглась раздольная Обь. Вспомнил высказывание учёного Татищева, который в одном из трудов назвал Обь Великой. С больших букв написал оба слова. С маленьких грешно заносить на бумагу слитые в одно ширь и даль.
Зачем было позорить Могучую реку, высоченный песчаный яр, устраивая здесь концентрационный лагерь? Кровельной жестью гремит словцо КОМЕНДАТУРА. По северному посёлку снуют сытые бездельники в военной форме. У многих висит килой кожаная поблескивающая кобура. Напустили на забитый народ охранное племя оклад-ников, мясоедов и хлебожуев…
От Великой Оби тянуло Великой свободой. От яра — неволей, жестокостью. Удалось Горелову откреститься от цепких органов, но тяжесть ноши креста давила на плечи, угнетала дух.
Появись скорее, первый пароход, просверкай белизной надежды, радостью полного отрешения от жуткой точки на карте страны. Но ведь таких точек, как спелых зёрен в головке мака… Думалось о первом долгожданном шаге на спущенный трап. Думалось о каюте, о торопливом говорке пароходных колёс… Уйдут в горькое прошлое директивы с грифом строго секретно, протоколы допросов. Сама Ярзона провалится в яму отрешённой памяти, замуруется в слежалый береговой песок.
Пароход…
Явись скорее, светлое видение, прогреми плицами…