Тот самый яр...Роман
Шрифт:
Не знал за собой Селиверстов никакой провинки. Никогда не позорил Родину. Георгиевский крест получил за исключительную храбрость и мужество. За мужество и муки на дыбе готовится пуля… Сидит в патроннике, ждёт рокового разбега…
Ублюдыш Ганька — сошка мелкая. Пьянь. Приспешник. Отсвистит плеть — взбодрит нервишки своегонным винцом. Будет дальше жить, злодействовать.
Евграф нужен для отмщения. Каким ветром занесён сорняк в Приобье? Жил-поживал в Западной Украине, так нет: припёрся в наши края социлизм строить…
Тельце Васи остыло. Дяде Никоде привиделось
— Чего пасти разинули?! Марш в кузницу!
Растерянный Евграф обрадовался властному окрику чирьястого. И то. Весна идёт. Работа стоит. Плуги, бороны о землице задумались. Вон их сколько вытаивает из-под снега.
Грозовые мысли набухшими тучами проплывали в больной голове Никодима. Пашню, покос, избу, кузницу — всё забрали именем беззакония. Перед расстрелом решили остатнюю силушку высосать у наковальни. Смотрит внимательно на отца Тимур — всё понимает, со всем соглашается. Тоже каждая клеточка местью дышит. Пойдёт батя сошники ковать — он за ним. Даст сигнал — порешить злодеев — руки не дрогнут… Догадалась бы жёнушка — сыночка принесла посмотреть. И опухшими глазами разглядит роднулю, каждую чёрточку вберёт взглядом… Что за время поганое обрушилось? Изверги правят твоей свободой, распоряжаются добром нажитым. Засел красный Мамай в Кремле, а услужливое продажное воинство дань подушную выгребает. Неужели кандальный звон — гимн народный?..
Вот стоит трусливый Горбонос, хорохорится. Фесько убил мальца и ни страшинки в наглых шарах… Васенька фигу не разжал: запеклась крепким крендельком.
Шатаясь в седле, подъехал Ганька, козырнул:
— Фе…шера нне-ма… пян…
— И ты уже нажрался! — вскипел Евграф.
— Ни-как ннет… два сты-кана…
Выпутывая ноги из стремян, гонец не удержался в седле, грохнулся наземь.
На выручку поспешил Горбонос, наклонился, чтобы поставить дружка на ноги.
Медлить было нельзя. Тимур схватил прислонённую к кузнице оглоблю. Удар получился смачный, смертельный. Тимур вложил в него всё припасённое чувство ненависти к Ярзонной мрази. Конец оглобли оглушил и гонца.
— Вот такая гармонь! — уточнил плотник, доставая из кобуры Горбоноса наган. Наведя ствол на председателя, обезоружил и Таньку.
Не ожидал Никодим от сына такой скоропалительной развязки. Фесько разинул от страха рот. Не расслышал в запальчивости бряканье кандалов. Фигура деревенского Добрыни выросла перед ним живой глыбой. Пригвожденный неожиданностью, парализованный ужасом такой близости, Евграф вытаращил на кузнеца будто отрешённые от тела глаза. Хладнокровный Никодим мог поклясться, что мельком увидел себя в расширенных зрачках артельца. Фесько пытался кричать, но из глотки выливалась сплошная хрипота.
Загрёбистые пальцы кузнеца удавно сомкнулись на землистой шее
Всё произошло неожиданно и споро.
Жеребец, стоя у коновязи, преспокойно жевал пучок сена.
Сняв с руки Таньки казацкую плеть, Тимур трижды огрел парочку, сопроводив операцию смачным плевком.
Волоком перетащили заваль в кузницу. Ножовкой по металлу срезали кандалы.
Заготовленные на растопку берестяные прикасы от артельного руковода положили в углы, просушенные за долгие годы горячей жизни.
Горн раскочегарили в последний смертный раз.
— Пробил час, родная кузница, пробил…
Из глаз Никодима выкатывались слезинки, их сушил накатный жар горна.
У двери в помятой ведёрной дегтярнице хранился керосин: расплескали по стенам, облили берёсту, охапку дровишек у горна. Досталось и неподвижной тройке трупов.
— Хоть одна тройка ответит за зверства. Мы, Тимур, подписываем свой народный протокол огнём… Прихвати, сынок, молот, ступай!
Разбрасывая лопатой угли из горна, Никодим выдавливал стон:
— Прости, родная, прости!.. Довели ироды…
Левая кособокая стена кузницы первой обзавелась бесшабашным огнём. Выгреб весь жар. Пламя пыталось переметнуться на одежду, гнало из чёрной горенки, не понимая причины огненной расправы.
Зашевелился Ганька, вытаращил глазищи, в которых чёртиками плясали отсветы рукотворного пожара.
Прокалённые за годы служения клещи намертво сдавили податливое горло.
— Полежи, гусарик… отцарил…
Сработанная на опережение судьба развернула перед недавними кандальниками трагическую панораму. Они стояли на пятачке недавней расправы над тройкой: растущее пламя завораживало. Огонь набирал гудящую прыть, рвался в распахнутую дверь.
Швырнув в огонь нагайку, Тимур напутствовал:
— Гори, змея подколодная!
Горьким оказался праздник бытия.
Тревожно заржали лошади.
Васеньку отвезли к родителям. Вкратце обсказали о случившемся.
В избе Фунтихи царил переполох.
Разохалась толстуха Соломонида, торопливо собирая в дорогу провизию.
Молодые наклонились над кроваткой, сюсюкали с малышом.
Прильнув к мягкому боку Прасковьи, Тимур вбирал прощальное тепло. Не такой представлялась встреча с любимой… знать, судьба загнула подковину не в сторону счастья.
Подошёл Никодим Савельевич, ревниво отстранил молодых.
— Дайте деду полюбоваться мужиком… ишь ты… весь в Селиверстовых…
Без кандалов Тимур чувствовал прилив небывалой силы, подъёмную лёгкость. Казалось: взмахни крылами и улетишь в края, где нет тюрем, насилия, выпученных глаз надзирателей… У кузницы произошло дикое, непоправимое, подстроенное оглушающей бесовщиной. Невыносимая обстановка толкнула на самосуд, затмила рассудок… нет, прояснила его, подсунула золотой шанс… Витал призрак скорой смерти, указывал самый верный путь избавления от нечисти. Гордые сибиряки не могли снести вызывающую наглость шкурников…