Торговый центр
Шрифт:
Адель была оскорблена. Печаль заполнила все ее существо. Джефф видел это по ее лицу. Если бы его печаль могла поговорить с ее печалью, получились бы стихи. Вместо этого она отвернулась от своей печали. Разговор свернул не туда. Он не сказал того, что должен был сказать. Она болтала всякую чушь, хотела его шокировать, оттолкнуть, возвести между ними стену, потому что ей было страшно. Она не распознала в нем родственную душу.
Джефф повернулся и взглянул на торговый центр. Над красным силуэтом здания в небо метнулся длинный язык пламени. Лизнул небо и озарил дым, переваливающийся через крышу. Джеффу
Приближались еще сирены – на этот раз полицейские и «Скорая помощь». Надвигался хаос. Это безумие тянулось к Джеффу, пыталось его зацепить, цепляло его. Его отчаяние сдуло ветром, словно тонкую бумажную обертку, – смяло и развеяло. Джефф забыл, что его так огорчило.
23
У Мэла было преимущество перед всеми этими людьми: он знал, что собирается делать, а они – нет. Он смотрел сквозь лобовое стекло и вдыхал дым «Лаки».
Больше ничего человеку в жизни не нужно. Касаться других, вмешиваться в их судьбу. Иначе люди просто приходят и уходят, будто никогда и не были живыми. Кончилась черная полоса в жизни Мэла. Мэл загнал этому миру крючок в горло, глубоко-глубоко, и подсек, и с крючка мир уже не сорвется.
И вообще, Барри – жирный, никому не нужный мудак. Барри считал себя лучше Мэла. Это всегда было очевидно. Поэтому Мэл убил этого болтливого мудилу, и убивать было приятно, даже если никто никогда не узнает, что это его рук дело.
Мэл знал, что от него воняет, но ему запах нравился. Запах напоминал ему о наркотиках, а это напоминало ему о магазине, который горел за его спиной, и о жирном трупе Барри. Он улыбнулся. Может, жир Барри прямо сейчас кипит, плавится, шипит, покрывается чудесной коричневой корочкой. По его черепу прошла рябь. Может, вернуться, отрезать кусочек и съесть?
Мэл не стал обращать внимания на боль, расколовшую его правый висок. Агония, расшатанные зубы и постоянный пот – суррогатное распятие на фенаминовом кресте. Такова расплата.
Полицейские завернули за угол, осветили фарами мусорный бак и обнаружили машину, в которой сидел Мэл. Остановились. Выключили фары. Какое-то мгновение все было тихо, потом копы в целях безопасности отъехали на двадцать футов назад. Фары, невообразимо яркие, снова включились и осветили Мэла, ослепив его. Мэл смотрел вниз, себе на колени. Голос, пропущенный сквозь матюгальник, выплюнул несколько слов.
– Выйти из машины, поднять руки!
Мэл помигал фарами – слышу, слышу, – открыл дверь и, двигаясь медленно и размеренно, вылез из машины. Да, Мэл знал правила. Мудачье, дебилы. Он выпрямился, полицейская машина стояла в сорока футах, и теперь их разделяла открытая дверь. Он повернулся к копам лицом и поднял руки. Крикнул им дружески, типа, «это между нами, ребята»:
– Я жду сестру, она сейчас с работы выйдет!
– Отойти от машины.
Мэл начал движение. Все замедлилось, он стал всевидящим оком. Что-то вроде любви вспорхнуло в его груди. Он знал, где они, знал, кто он, знал, на что способен. А они не знали ничего, и он любил их за это неведение. Однажды он видел по телику папу римского. Папа причащал избранных, и всякий раз кивал и улыбался – еле заметно, но крайне милостиво. Мэл почувствовал на своих губах эту легкую улыбку.
Мэл
Он взял в руки по винтовке, как какой-нибудь герой из фильмов «Уорнер Бразерс», и поспешно отбежал на десять футов, поливая свинцом полицейскую машину. Потом, неразличимый в тени массивных мусорных баков, довершил работу, накручивая себя, пока пот не залил ему глаза солью.
Фары, двери, стекла и копы там внутри – все вдребезги. Из дыр толчками лились кровь и бензин. Часто моргая от восторга, Мэл отступил к своей машине, кинул винтовки обратно в багажник и прихлопнул крышку. Вот так вот. Адреналин буйствовал, как картинки в калейдоскопе. Офигеть.
Мэл вернулся в машину и перекинул «хеклер-и-кох» на заднее сиденье. Можно и не смотреть на полицейских, он знает, что там у них. Обернувшись – убедиться, что вокруг все тихо, – Мэл заметил, как открывается задняя дверь ателье, и в ней появляется массивная фигура.
– А, ну да, «Голова». Что ж, до встречи, Голова.
Мэл вынул кольт и прицелился в Мишеля. Времени – только на один выстрел. Он нажал на спусковой крючок и одновременно – на газ.
24
Донна сидела в баре гостиницы «Рамада» и вплотную занималась мартини с водкой. Почти все, кто приходил в этот зал, садились за коричневые столики, на стулья с латунными заклепками, обитые красной кожей в псевдоколониальном стиле. А в баре царили бармен и официантка в черном.
Так что Донна сидела в одиночестве. Мужчины за столиками, в золотом сиянии маленьких пластиковых канделябров в духе «Тиффани», оценивающе оглядывали женщину в баре – прямо при своих женах. Не сказать, чтобы кто-то из них собирался удовлетворить свое любопытство. Они следовали по пути наименьшего сопротивления – пойти с женами по магазинам, пропустить по стаканчику, обсуждая их матерей, братьев и другие источники раздражения, потом наскоро перекусить какой-нибудь смесью мяса с дарами моря в ресторанной зоне. («Вам положить сметану и лук в печеную картошку?») Еще три светофора – и они снова дома, в уютных муниципальных квартирках, двадцать минут вечернего шоу с Джеем Лено – и баиньки. Донна в этот расклад никак не вписывалась. Разве что в фантазии.
Не желая больше об этом думать, Донна сосредоточилась на доставке алкоголя в кровь.
Где-то внутри у нее нарастала ярость, сильнейшая, гнусная неудовлетворенность. Большую часть времени Донна старалась быть жизнерадостной. Пыталась стать хлопотливой мамой-наседкой, которую так любят дети. Превосходно играла роль понятливой соски, чтобы у Роя вставал. Прибиралась в доме – ну, типа. Читала журналы. Пыталась интересоваться тем, что, по идее, интересовало всех остальных женщин. Но ей этого мало!