Торговка
Шрифт:
Через пару дней снег действительно сошел, как и предсказывалось. Грязи по ярмарке развезли, как по болоту, так что покупатель почти не шел, и мы с Гришкой грелись у обогревателя, когда в лавку вошла Катерина.
Она была очень спокойна, деловита и презрительно-брезглива, но лишь поначалу. Видно, она прилетела сюда прямо с электрички, потому что резиновые сапоги ее были в желтой дорожной глине, короткая куртка с капюшоном вся мокрая. Не говоря ни слова, будто меня тут и не было, Рагозина упаковала проигрыватель с наушниками, собрала полотенце, мыльницу и еще кое-что из своих вещичек и попробовала уместить пластинки в свой чемоданчик, но их было много, и они
— А как же Рим? — посасывая сигаретку, поинтересовалась я.
— Какой, в жопу, Рим?! Мне завтра жрать нечего будет!
«Ага, мы и ругаться умеем? Может, и матом владеем в совершенстве? — не без ехидного удовольствия подумала я. — Ну-ну! Вылезай из своей раковины, скорпиониха тихая! Показывай образцы приличного воспитания!»
— Насколько я понимаю, дальнейшее пребывание на трудовом посту в моей лавке тебя не устраивает? — невозмутимо осведомилась я.
— Ты! Ты же все знала! Что они там! И даже не сказала! — взорвалась она.
— А что тут такого? Приличная женщина не очень юных лет нашла себе приличного мужчину того же возраста. Они просили меня временно не обнародовать это сугубо интимное событие. Вероятно, твоя мать лично собиралась поделиться с тобой своим нежданным успехом. Думаешь, она простого мужика срубила? Хренушки! У бати баб было — вагон и маленькая тележка! А он вот к твоей, всем сердцем… Правда, Катя! Я его знаю… Батя у меня в женщинах прекрасно разбирается и на какую-нибудь стандартную и внимания бы не обратил. Она ж у тебя потрясная тетка! И потом, я бы только порадовалась на твоем месте… А если это — любовь?
— Любовь?! — завизжала она. — Старая лошадь! И старый козел!
— А за козла и схлопотать можешь, Рагозина! — предупредила я. — Ты меня знаешь, за мной не заржавеет!
— Это все ты… Ты же все под себя гребешь, Корноухова! Думаешь, я забыла, как ты у меня в изоляторе лагерном все отбирала и жрала? А как книгу украла? А в вазу мамину уцепилась когтями! Думаешь, я не знаю, сколько она в действительности стоит? Для тебя же всю жизнь главное — кусок пожирнее рвануть! Вся в своего Никанорыча, который моделями торгует! Два сапога — пара! Как вы меня со своим папочкой нагрели! А я-то не понимала, с чего это ты такую сердечность изображаешь! Ну прямо ангел милосердия! Армия спасения, да и только! А сами не ко мне — к ней подбирались… Кому твой пенек трухлявый нужен? Нашли идиотку твоего солдафона обстирывать, щами кормить и хвостом вилять! Да еще в деревне! «Нам здесь хорошо, Катя!» Им там хорошо, а?! — Она захохотала.
Я с громадным облегчением поняла, что переломить мать Катерине не удалось. Но палку она все-таки перегнула. Есть вещи, которые не прощаются. Я встала, влепила ей плюху, так что она, не удержавшись на ногах, осела на пол и закрыла лицо руками.
— Не смей так о собственной матери, поганка бледная… И вообще, больше тут не смей от всего нос воротить! То ей не это, это не то! Сколько я тебе должна за работу? Считай! Каждый день считай!
Она медленно встала, посмотрела на меня изумленно. На щеке красным оттиском отпечаталась моя лапа.
— Ты… Ты… Меня еще никто ни разу в жизни не бил! — пролепетала она шепотом.
— Значит, еще будут. Привыкай, Рагозина!
— Ты меня еще узнаешь, — помолчав, очень тихо сказала она. — Я ничего не забываю…
— Ладно!
Я, конечно, тоже перегибала, но удержаться не могла.
— Так на сколько ты там наработала, ударница прилавка?
Она как-то неожиданно успокоилась, взяла карандаш и бумагу, стала быстро считать, выписывая колонки цифр.
— Вот, — протянула она листок. — За семьдесят один рабочий день. Выходных практически не было.
— А чего ты мне это под нос суешь? Вон казна, бери и отсчитывай.
Она открыла ящик, взяла то, что ей причиталось, и сказала:
— Проверь.
— Зачем? Я тебе верю.
Она хотела уйти, но я остановила:
— Насвинячила — прибери!
С трудом сдерживаясь, Рагозина схватила совок и веник, смела осколки пластинок, бросила их в мусорный бак в углу. Подняла свой чемоданчик, проигрыватель и обратилась к Гришке:
— Ты смотри, песик, чтобы она тебя не укусила. Долго лечить придется! Она же бешеная!
И выскочила.
Оставила, значит, последнее слово за собой. Я поняла, что ее никогда больше не будет в моей обожаемой лавке, и мне захотелось петь. Здесь снова все было мое. И не надо никого терпеть рядом.
День складывался на редкость удачно. Я решила рискнуть и быть с Гришкой дома засветло. По моим оперативным данным, ростовские родичи Терлецкого сдали кому-то квартиру и собирались уезжать в Ростов.
Подъезд был загроможден чьей-то мебелью, которую поднимали в лифте до восьмого этажа. Видимо, въезжали новые жильцы. Терлецкие уже отбыли. Дворничиха сказала, что урну с прахом Ильи они забрали с собой и похоронят там, в Ростове.
Теперь нам с Гришкой бояться больше нечего. К тому же, раз отца нету, значит, это полностью мой дом, я здесь, как и в лавке, наконец-то полная хозяйка и могу делать, что вздумается. Мне стало до отчаянности легко и весело, и я заорала во все горло: «Свободны, свободны, наконец-то свободны! Мы не рабы, Гришка! Рабы не мы!» И никто на меня даже не цыкнул, чтобы заткнулась. Это было так невероятно, что я решила это дело немедленно отпраздновать и устроить персональный праздник жизни. В общем, мне, как всегда, шлея под хвост попала.
Я мгновенно сгоняла в коммерческие киоски на «Динамо», купила для Гришки здоровенный шмат говядины с костью, а для себя бутылку вина, пачку пахучих сигареллок с мулаткой на этикетке и итальянский торт-мороженое, многослойный, в прозрачной круглой коробке, на два кило весом. Ошалев от счастья, прихватила в парфюмерном павильончике пузырь с безумно дорогим, еще не пробованным мною орхидейным шампунем. И флакончик с пеной, обещавший запах моря.
Дома я положила в мойку праздничную Гришкину говядину, чтобы отморозилась наутро, включила в квартире все, что могло светиться (отец и Полина обычно орали, чтобы лампочки я за собой гасила для экономии, и прежняя моя жизнь прошла под щелканье выключателей), пораскрывала нараспашку все двери, чтобы музыка была слышна всюду, куда бы я ни зашла, поставила пластинку обожаемого Хампердинка с его электронной органикой, врубила на полный стереозвук и подготовила на подносике все для кайфа.