Торговка

Истомина Дарья

Я уже была перекормлена всей этой гнусью до блевотины. Но оказалось, что это только начало.

Среди дня я выгуливала Гришку возле железной дороги, он совершенно взбесился от снега, прыгал и валял меня, хохочущую, и мы вернулись в лавку очень довольные друг другом, мокрые и разгоряченные.

В глубине лавки сидел мой полубрат (так мы когда-то определили его статус) Велор Ванюшин, а попросту Лорик. Высокий и загорелый, в классном кашемировом пальто он вежливо трепался с моей помощницей. Катька неожиданно раскраснелась и даже непривычно ярко подкрасила губы. Конечно же,

моей помадой.

— А вот и Мэри, — сдержанно улыбнулся Лорик, поднимаясь. — Куда ты подевалась, радость моя? Я тебе неделю домой звоню — глухо! Никто трубку не берет. Извини, но пришлось сюда заруливать.

— Что случилось, Лор?

— Да ничего особенного… Давай пройдемся? У вас тут, знаешь, амбре слишком закусочное, все время тяпнуть хочется. А мне нельзя: еще в лабораторию надо. У моего шефа нюх, как у овчарки. Задолбает…

Я поняла, что Велор не хочет говорить при Катерине. Он церемонно поцеловал ей руку, и мы пошли к воротам. Он все протирал очки, щурясь от снега и солнца, и дергал щекой. Глаза были как у раненого.

— Ну, Лор, колись, что там еще на вашей территории? — не выдержала я.

— Тебе надо срочно повидать мать, Маша, — сказал он, помолчав. — Долли не решается тебя позвать. Но я думаю, пора! Мутер очень плохо, Мэри… Очень…

— Болеет, что ли? Или просто любовь к дочурке пробудилась? Не поздно ли?

— Сама увидишь! Ну я прошу тебя…

— Ладно, раз ты просишь… — подумав, согласилась я.

Он заторопился к метро, а я забрала Гришку, села в «гансика» и покатила к центру, вспомнила по дороге, как впервые увидела Ванюшина-сына.

Как-то в одиннадцатом классе перед контрольной по физике мы с девчонками сдували друг у друга шпаргалки. Ко мне подошел одноклассник и сказал:

— Корноухова, тебя какой-то чумовой «ботаник» спрашивает…

Ему было тогда лет тринадцать, но выглядел он совершенно невероятно — такой тоненький, как тростинка, юный джентльмен в безукоризненном, «под взрослого», сшитом на заказ синем костюме, накрахмаленной рубашке со строгим галстуком, начищенных до сияния башмаках и с черным зонтиком-тростью под мышкой. У него была худая мордашка без признаков румянца, строгие очки и гладкая прическа с пробором. В руках он держал букетик ландышей. От наших расхристанных охломонов этот мальчик отличался разительно.

Он ждал меня на баскетбольной площадке и неодобрительно косился на лакающих пиво бугаев из моего класса, которые считали себя уже взрослыми.

— Вы Маша? — осведомился он, поклонившись.

— Ну? А ты что за чудо-юдо?

— Ванюшин Велор Сергеевич. Я полагаю, что нам пора с вами познакомиться.

— Ну и кликуха! — изумилась я. — Чего это такое? Велюр?

— Велор, — аккуратно поправил он меня, поморщившись, и объяснил, что означает его имя. — Впрочем, — добавил он, — можете меня называть Лорик. Но лучше — Лор.

— Дальше что?

— Я бы хотел называть вас Мэри, — оглядев меня, сказал он задумчиво. — Маша — это же примитив…

— Как ни назови, мне все едино… Что еще? Он вручил мне ландыши.

— У вас найдется полчаса? Посидим в кафе, Мэри? Ландыши мне, если честно, дарили первый раз в жизни.

— Посидим,

Лор. — Мне было интересно, с чего он меня отыскал. — Но платишь ты! Я пустая.

Вскоре я лакомилась пломбиром в кафушке неподалеку от школы, а Лорик важно посасывал пепси под пирожное и признавался, что нашел меня самостоятельно, мутер об этом ничего не знает. Я поняла, почему он называл Долли «мутер». Чтобы не называть мамой. А «мутер» — это не всерьез, что-то среднее между матерью и мачехой. Явился он исключительно из-за того, что до экзаменов на аттестат зрелости осталось не так много времени, а мутер проговорилась, что у меня затык с математикой. Откуда она это узнала, я понятия не имела. Но это была жестокая правда.

В общем, Лорик предлагал мне суровую мужскую руку дружбы для подготовки к экзамену. Потому что уже в своем седьмом классе учился по математической программе первого курса МГУ.

— Это Долли тебя послала? — психанула я.

— Еще чего… Просто интересно… И потом, разве мы чужие, Мэри? Предки, что они понимают? Но у нас же своя жизнь, правда?

— Ну-ка давай разберемся, кто ты мне, а кто я тебе… — Брата у меня сроду не было, впрочем, сестры тоже, а Лор мне показался любопытным пацаном.

Мы разобрались. Его настоящая мать умерла родами, и он ее никогда в жизни не видел. Долли ушла к своему конструктору, когда Лорику было два года, а мне шесть. Вот если бы его родила моя Долли, то мы были бы единоутробными братом и сестрой, а так мы просто друг дружке седьмая вода на киселе, то есть просто чужие. И он даже может жениться на мне, когда вырастет. Если я это безобразие допущу. Но поскольку у нас условно общая мутер, то это делало нас уже не совсем чужими, так что с некоторой натяжкой можно было считать, что у меня появился некий полубрат, а у него полусестра.

С экзаменом по математике он мне не очень помог, я схватила милосердный трояк. Но раза два в год мы встречались и как-то раз втихую от всех смотались в однодневную экскурсию в Питер.

Я поставила «гансика» на стоянку возле высотки на площади Восстания, наказала Гришке стеречь экипаж и вошла в подъезд. У Ванюшиных я была впервые.

Дом мне не понравился. Лифт поднимался на двадцатый этаж слишком долго. В узких коридорах, освещенных древними плафонами, в самих массивных стенах было что-то мавзолейное. И мне было не по себе от безлюдья и какой-то значительной тишины. Здесь все звуки гасли, как в музее.

Мать открыла мне сама, и я с трудом сдержалась, чтобы не вскрикнуть. Я не видела Долли года три, мне казалось по молодости, что прошла целая вечность, но я не ожидала, что она изменится до такой степени. Долорес Федоровну можно было узнать только при некотором напряге. Она исхудала так, что роскошный халат свисал с ее остова, как с жерди. Из рукавов торчали почти прозрачные костистые руки без маникюра. Глаза потеряли цвет и стали водянистыми. Волосы она больше не красила, потому что красить было нечего: Долли была совершенно лысая. На голове четко обозначились все впадинки и выпуклости, и даже косыночка практически не скрывала голого черепа. Она раздвинула в ухмылке бледные синеватые губы и сказала: