Тополиный пух

Незнанский Фридрих Евсеевич

— Исчерпывающе!

— Одну минуточку! Что вам и требовалось, так?

— Истинно так, — максимально серьезно подтвердил Грязнов.. — Ну, Семен, не бухти, народ жаждет подробностей!

— Ах, вы хочете песен? Что ж, их есть у меня… Записывайте, Саша, не полагайтесь на память. Я вам скажу правду: самая лучшая память бывает гораздо хуже даже самых слабых чернил, это не я придумал, клянусь моими внуками, которые там, где все время стреляют и взрывают, и чего им всем надо?

Турецкий послушно вынул блокнот и авторучку.

— Значит, пишите себе так… Электрическая пишущая машинка изготовлена в Соединенных Штатах на заводе фирмы «Ай-би-эм» не ранее семьдесят пятого, но и не позднее семьдесят девятого года…

— Откуда тебе это известно? — как-то очень неучтиво перебил Грязнов.

— Господин генерал, — вовсе и не обиделся

Моисеев, — помолчите, когда говорит специалист. Но я отвечу. Есть много компонентов — например, особенности шрифта, то есть комплекта литер, воспроизводящих в данном случае русский алфавит, а мог быть латинский либо еще какой-нибудь — еврейский или арабский, скажем. В чем особенности? Они зависят от гарнитуры, то есть от характера рисунка букв, цифр, иных полиграфических знаков, от насыщенности, наклона, наконец, размера, который у вас, у пишущих в газетах, — он указал крючковатым пальцем на Турецкого, — называется кегль, слышали, надеюсь? Кроме того, учитывается расстояние между знаками и строчками, сила давления на бумагу и множество других факторов, по которым можно сделать достаточно определенные выводы. Далее прошу особого внимания. Шрифт на машинке не родной. О чем это говорит нам? Я скажу, если вы не догадываетесь. Это значит, что автор рукописи купил себе машинку с латинским, скорее всего, шрифтом, а потом попросил мастера поменять ему буквы на русские. То есть автор был русским человеком или говорившим по-русски. Либо другой вариант: машинка была со сменными головками, понимаете? Хочешь — пиши по-английски, а хочешь — по-русски, смени вот такую насадку со шрифтом и печатай себе дальше. Но для человека, который занимается литературой как профессионал, это, по-моему, неудобно. И в пользу моего первого предположения говорит еще и тот факт, что мастер, который менял ему шрифт, был наш, отечественный умелец.

— А это из чего видно? — снова вмешался неугомонный Грязнов.

— Интересный вопрос. Вы текст глазами смотрели?

— А чем же еще смотрят? Ну, ты даешь, Семен Семенович? Может, ты интуицию какую-нибудь имеешь в виду?

— Вячеслав, я имею в виду всегда только то, что имею, уж вам пора бы и знать. А в тексте, внимательные вы мои, можете сами убедиться, буквы «м» и «о» из другой оперы, они здесь не родные. Для знающего человека так они очень даже отличаются от других букв иным рисунком очка.

— Семен, по-моему, тебя не туда потянуло? — с сомнением заметил Грязнов, пытаясь сохранить серьезное выражение лица.

Турецкий еле сдерживался от смеха, а Моисеев внимательно уставился на Вячеслава из-под нахмуренных бровей, подумал и сказал, как бы советуясь с кем-то, невидимым его гостям:

— У меня такое ощущение, что он, этот опер при генеральских погонах, хорошо усвоил только одно значение слова «очко». Ну, максимум два. А что, и много ты с опера спросишь, в какой его мундирчик ни обряди?

Гости захохотали. Старик тоже улыбнулся и продолжил:

— Очко, Вячеслав, в нашем случае — это рисунок буквы. У каждой гарнитуры он свой, постоянный. И если перемешать разные шрифты одного кегля, то у одинаковых по размеру букв будут разные рисунки очка, это понятно, наконец? Ну, слава богу!.. Теперь по поводу «м» и «о». Они вообще выпадают из буквенного ряда. То есть можно с уверенностью предположить, что мастер, чинивший машинку, у которой отломились эти весьма употребляемые буквы — такое часто случается при интенсивной работе, — не очень старательно сделал свое дело. Он припаял буквы почти точно на их место, почти, понимаете? Поэтому и строчка получается тоже почти ровной. Но… не совсем. А делать «почти» — это умеют только у нас, уж поверьте моему опыту, — печально вздохнул Семен Семенович и опустил нос на грудь.

— Значит, машинку могли чинить дважды и оба раза у нас? — спросил Турецкий.

— Скорее всего, Саша, да. Вы приглядитесь как следует, пошлите в ЭКЦ, получите официальное заключение, и у вас исчезнут всякие сомнения.

— А почему вы считаете, что она электрическая, а не механическая?

— Электрическая, Саша, дает одинаковую силу удара. Вы когда-нибудь работали на такой?

— Ну, было.

— Помните, вы только дотронетесь до клавиши, а она уже гудит и стукает по бумаге? А на обычной вам приходится с определенной силой давить на клавишу, и у каждого человека, даже у каждого его пальца, сила давления разная. Вот… Вы меня еще спросите: к чему я так долго и подробно рассказываю про машинку?

Отвечаю: ее владелец много печатает на ней. Он, наверное, писатель, хотя, если судить по стилю, таки вы меня немножко извините. Мне приходилось в жизни порядочно читать и, как вы понимаете, сравнивать, анализировать, но я не беру на себя смелость проводить лексический анализ, это вы идите в Союз писателей, только не знаю, какой лучше, их теперь много… Вот интересно! Раньше был один Союз писателей и в нем очень много писателей. А теперь уже их много, этих Союзов, а где все писатели? Что, разом вымерли? Нет, конечно, шучу, но ведь и всерьез читать некого стало. Наверное, все-таки вымерли, ай-я-яй… Ну так я, чтоб не отвлекаться, конечно, не возьму на себя смелость делать стопроцентные выводы, но сказать могу. Этот человек, извините за выражение, совок. Не нравится мне это слово, оно не определяет суть самой личности, а оскорбляет ее, но даже и не в этом дело. Совок, я имею в виду, по своему духу. Это отдельная психология, система ценностей, взгляд на окружающее, отношение к себе, ну и много чего другого. А почему именно он — совок? Потому что, даже проживая, вероятно, за границей, отчего у него образовался своеобразный комплекс человека другого мира, а не нашего, привычного, каким бы он для нас ни был, так он теперь, глядя оттуда сюда, старается не только обличить, унизить, оскорбить конкретного человека, он ведь еще и учить нас всех пытается. Может, и сам не хочет, но у него иначе и не выходит! А это не наша манера общения, вы заметили? Это уже привнесенное. Нет, вы понимаете, есть отдельные нюансы, которые вроде бы и объяснить трудно, зато они хорошо чувствуются нюхом человека, достаточно пожившего на этом свете. И даже, увы, немного задержавшегося здесь, да…

— Брось, Семен, свой ненужный пессимизм! — горячо возразил Грязнов. — Саня, скажи! Что значит «задержался»? Да с твоим умом, с твоими подходами!

— Пожалуй, только это еще и осталось, немного, — мелко засмеялся Моисеев, — но уже и эти мои способности нужны окружающим все меньше и меньше. И это — правда. А что, я ведь вам подсказал- таки, Саша, среди где искать?

— Слушай, Семен, это просто фантастика! — захохотал Грязнов. — Надо ж выдать такое: среди где!

— Я неточно выразился, — застенчиво улыбнулся Моисеев, — я хотел сказать: где, в какой среде искать. Но чувствую, что это все равно одно и то же. Вы же поняли? Не вздрагивайте, я вижу, что вам пора бежать, а что поделаешь? Нас всю жизнь ноги кормили, но в волков мы так и не превратились. Ладно, бегите, бросайте старика одного… Саша, я тут написал некоторые наши с Иосифом соображения более подробно, посмотрите потом, прежде чем выбросить в корзинку…

2

Наигранную бодрость Вячеслава Ивановича словно водой смыло. Он сидел в машине молча, хмурился, потом неохотно сказал:

— Все-таки сволочи мы порядочные… Совсем старика забыли. И дети его еще, яйца бы им поотрывал…

— А что — дети? Они отцу помогают, я знаю, мне Костя говорил, это ж он у нас осуществляет обязанности… нет, обладает привилегией все знать и лично контролировать. И слава богу.

— Ты потом куда?

— Да вот заброшу тебя и отправлюсь в «Секретную почту». Пока Семен излагал свои соображения, у меня одна мыслишка наклюнулась. Хочу проверить кое-что.

— Не поделишься?

— Долго излагать, Славка, а мы приехали. Вылезай, вечерком позвоню, хотя… погоди…

— Та-ак! — многозначительно протянул Грязнов, опираясь на открытую дверцу. — Ну-ка, гляди мне в глаза, Саня! Что, отвязался уже?

— Господи, и ты еще!

— Почему «и»? Или был прецедент?

— Да то-то и оно, что был. Вчера за мной практически полдня ездил черный «БМВ». К своему позору, я заметил «хвост», когда уже поздно возвращался в Москву. А у своего подъезда даже поговорил с одним из незнакомцев, типичным таким Николай Николаичем, который попробовал уверить меня, что мы давно знакомы, хотя я могу поклясться…

— Стоп, Саня! — жестом остановил Грязнов. — Сначала уточним условия задачи. Первое: в котором часу? Второе: ты спускался или поднимался? Это имеет значение. Третье: с какой стати они подошли именно к тебе? Четвертое…

— Так, я все понял. Садись и слушай…

И Александр Борисович кратко рассказал другу о своей поездке к писателю, о том, что припозднился за долгим разговором, и о том, что пришлось по его просьбе отвезти его взрослую дочь в Москву. Словом, приехал к себе поздно, в двенадцатом часу. А тут — эти.