Тонкая грань

Волостнов Сергей

– Можно это подарить?

– Это что? Шапка? Им тетя Валя уже подарила шапки. Она их сама сшила, – сложив руки на в коленках и болтая ногами, сказала девочка.

– А у твоего брата будет настоящая горная шапка. Как думаешь, ему понравится? – Он посмотрел на свою юную собеседницу с надеждой, как будто от ее ответа зависело, будет ли дружба у них с парнем или нет.

– А что на ней написано? – беззаботно спросила девчушка.

–Mammut.

– А что это значит?

– По-немецки – Мамонт.

– Какой же

он мамонт, мамонт это ты,– сказала девчушка, весело прищуриваясь. И уже серьезно добавила: – А он брат, и я его люблю.

Он смотрел на эту маленькую девочку и понимал, что для нее будет огромной утратой потеря брата. Но брат навсегда останется светлым пятном в ее памяти. Она никогда не узнает, как это ругаться со старшим братом за наследство из-за квартиры. Как годами таить обиду на него за то, что не давал встречаться с теми, с кем она хотела. Как всю жизнь отстаивать перед ним свою правоту, за своего мужа, за воспитание своего сына, за свой выбор, в конце концов. Он всегда останется для нее идеалом, лучшим.

Он еще раз задержал взгляд на девчушке, сверяяпоток своих видений. Да, она не узнает, станет ли он наркоманом, алкоголиком, неудачником или знаменитым и важным человеком.

Собрав себя снова, он весело подмигнул девчонке и скрылся в здании больницы.

– На, носи. Подарок будет от меня. Вот и не с пустыми руками, – сказал он, протягивая парню голубую шапочку с крупными тёмно-синими буквами.

Парень тут же примерил и попросил зеркало с тумбочки.

– Круто, я всегда в ней ходить буду. А то голова-то все-таки мерзнет.

И он легко похлопал ладонью по шапке.

С почином

Река несла свои теплые воды. Длинные зеленые водоросли, плавно перекатываясь в волнах,струились поверх камней. Прозрачное каменное дно нет-нет да выпирало своими боками из воды, образуя узкие галечные острова. Свисающий с короткого обрыва кустарник давал первый вечерний сумерек. Вдоль широкой песчаной линии веселыми столбиками суетилась мошкара, ловя восходящие потоки еще теплого воздуха. Лесная прохлада нет-нет да спускалась к воде, образуя на противоположном берегу туманную дымку среди деревьев.

Затухающие угли небольшого костерка приносили запах сажи, дегтя и пепла. Двое, удобно разместившись в складных туристических креслах, ловили лучи закатного солнца. Удочки лениво торчали вверх на своих рогатках, почти не доставая поплавками до воды. Уже смеркалось.

– Ну что, сматываем удочки? – спросилстарший. – Все равно ничего не поймали, весь день жара стояла, вон как река за лето обмелела.

– Это ты не поймал, а я поймал, – молодой показал сетку с двумя мелкими карасями и одной тощей красноперкой.

– Ха, ты только Иванычу про это не скажи, засмеет. Лучше уж сразу отпусти эту мелочь. Пусть чуток поживет

«Чуток еще поживет». Старший сразу отследил двусмысленную

игру слов. Все их последние действия, дела и заботы только и крутились, чтобы один из них еще чуток пожил на этом свете. И пожил, не валяясь на больничной койке или дома, а пожил полно, по возможности радостно и светло, успев подготовиться к тому, что еще не каждый достоин выдержать, не каждый может, вне зависимости от возраста, почета и регалий.

– Собирайся, говорю, – настаивал взрослый. – Еще тушенку с кашей мешать. А то одной твоей красноперкой сыт не будешь.

Они поднялись по узкой тропинке, заросшей густой августовской травой. Поставили удочки в предбаннике легкого летнего домика, больше похожего на беседку, обшитую тонкими стенками. Пол прогибался, когда они ступали на доски, закрепленные вдоль по периметру шпального фундамента.

У окна стоял сколоченный стол, а по бокам две кровати с провисшими скрипучими железными сетками. В углу висели их немудреные пожитки: два дождевика, пара спортивных курток, красная рубашка в крупную клетку. Внизу валялись сапоги, кроссовки и забытые кем-то домашние тапочки. Входная дверь клинила и скрипела всякий раз, когда ее пытались тихо открыть. В проеме висел выцветший тонкий и узкий кусок ткани, бывший когда-то шторой.

– Эй, рыбаки, – раздался веселый голос за тканью. – Пошли уху есть.

Иван Иваныч, еще не старый дядька с рыжими с проседью усами, лысиной и морщинками в уголках глаз, звал ужинать. Он был коренаст, спереди слегка полноват и всегда – в засаленном тонком тельнике с голубыми полосками. Иваныча, куда бы он ни шел, сопровождал уже стареющий пес. Немец, с крупной головой и умными глазами по кличке Граф, сейчас наверняка уже лег на свое любимое место у невысокой поленницы, положив умную голову на широкие передние лапы.

Иваныч, как звали его все туристы, был смотрителем лагеря. Он жил в добротном доме на берегу реки и летом, и зимой. Сплав начинался как раз у его избушки. Туристы так и называли этот маршрут «Заброска от Иваныча». Сейчас, когда река спала, и все, какие только смогли собраться каты, давно прошли, он скучал. Очередной наплыв раньше декабря можно не ждать, тогда «люди с рюкзаками» будут лезть в горы, чтобы посмотреть на заснеженные останцы Рудянского хребта. Сегодняшние постояльцы внесли разнообразие в его размеренную жизнь.

Когда они вошли, под широким навесом на крепком столе возвышался закопчённый алюминиевый котелок, из которого валил густой пар. На столе лежала крупно нарезанная буханка свежего белого хлеба и армейский штык-нож. Длинные листья свежего чеснока свисали со стола вперемешку со стрелками лука. И украшала этот импровизированный натюрморт бутылка «Зубровки», 1991 года розлива.

– Вот так царский ужин! – подмигнул молодому напарнику старшой. – Чем это мы так приглянулись старому солдату Швейку?