Томас Чаттертон

Янн Ханс Хенни

Питер. Боюсь, ты слишком углубился в заросли. Бывают колючки, которые не только ранят, но и мешают двигаться дальше.

Томас. Нужно быть отщепенцем — настолько, чтобы в любой час, если он под завязку наполнится неприятностями, суметь выстрелить себе в рот.

Питер. Возможно, мы оба настолько свободны… и одиноки… и исполнены решимости.

Питер. Ты получишь мой, как только я куплю еще один.

Томас. Я напомню, если забудешь.

Питер. Уже в ближайшие дни я тебе его принесу.

Томас. Хорошо бы еще и яд иметь при себе; или хотя бы опиум.

(Слышно,

как бьют часы на башне).

Питер. Святая Мария Рэдклиффская отбивает девятый час.

Томас. Я спущусь вниз: посмотреть, стала ли тьма непроницаемой. Миссис Эскинс не должна заметить, что мисс Сингер поднимается к нам. Прочие соседи по дому принимают эту мансарду за часть царства духов, которая не лишена жути. Может, их представление не так уж ошибочно: здесь мы пребываем за пределами обычного мира, подчиняющегося низшему разуму.

Питер. Томас, я хотел бы, чтобы ты отослал Элизабет —

Томас. Почему?

Питер. Развлекаться с ней одному… если ты воздерживаешься… Мы, Том, слишком друг к другу привязаны — ты и я… Мы с нашими чувствами ориентированы друг на друга. А это сомнительное удовольствие… Нам с тобой нужно подмешать к нему что-то… добиться его возгонки… посредством чего-то странного, путаного. Мы ведь не любим мисс Сингер. А лишь подчиняемся некоей властной потребности —

Томас. Что запрещает тебе думать тем временем обо мне? В пространстве внутренних представлений нет ничего запретного. Закрой глаза, и перед тобой раскинется просторная Природа, великий ландшафт Познаваемого-в-ощущениях. Наша религия — это уверенность в том, что мы держим оборону против всего мира. Я сотворен из глины и бедности. К бедности часто наведывается в гости поэтическое искусство. Нет таких пороков, в которых не обвиняли бы бедняков. А расплачиваются бедняки той же монетой, что и все остальные, — собственной смертью. Ты соскользнул вниз, ко мне, — после того как дом на Кристмас-стрит отринул тебя. Мы хотим для себя по меньшей мере отщепенчества. Хотим быть — противниками. Мы — пример для других, начинающих с меньшим мужеством. Мы основали общество «барабанщиков» и в арендованной задней комнате одной корчмы построили для бедняков, которые прикованы к своим хозяевам-«наставникам», воображаемый храм: святилище несовершеннолетних. Здесь они играют роли, придуманные поэтами для сцены: королей, полководцев, мошенников, знаменитых влюбленных, князей духа, исследователей звездного моря. Здесь же — выплескивают полной мерой собственные свободнорожденные чувства: проклинают изобретателей сервитута и договорного рабства, поносят своих эксплуататоров. Ученик, который обычно дрожит, услышав повелительный голос учителя, здесь сбрасывает пугливость вместе с рабочим фартуком и превращается в более привлекательное существо. Кузнец, портной, молотильщик, мальчик из бельевой лавки, плетельщик корзин, цирюльник, подручный пивовара, резчик по дереву, мясник, посыльный купца, каменщик с грязными руками и лицом: среди них нет ни одного малодушного, который не был бы готов на преступление ради возможности подняться по социальной лестнице, получить право свободно дышать и выиграть жизнь — свою собственную, свою неоскверненную собственность. Здесь им встречаются девушки (может, единственные дочери и наследницы какого-нибудь уважаемого сапожника), которые вдыхают чудо плоти, отваживаются довериться своей — обычно подавляемой — телесности. И все же внутренний страх не отступает от молодых людей: поставленные над ними опекуны, доведись им узнать об этом прибежище свободы, поднимут в своем цеховом союзе тревогу,

и тогда какой-нибудь фельдфебель — с заниженными представлениями о справедливости — вломится в священную обитель и доставит беззащитных юнцов в исправительное заведение. Каково положение вещей! Какая трещина в мироздании!.. Мы с тобой, Питер, не вправе бояться. Я сейчас спущусь вниз, чтобы встретить Элизабет. А ты пока повесь занавеску на крючки, которые я заранее вбил.

(Он выходит. Питер Смит некоторое время стоит в задумчивости. Потом принимается развешивать перед кроватью занавеску).

ВТОРАЯ ПОЛОВИНА ДНЯ

14 АВГУСТА 1769 ГОДА

ТАМ ЖЕ

Томас (сидит за столом и дописывает последние строки элегии, посвященной мистеру Уильяму Смиту: «Поднимись, моя Муза, на траурных крыльях печали…» Вдруг он вскакивает, начинает беспокойно ходить по комнате).

Сара Чаттертон (боязливо заглядывает в мансарду). Достоверно известно, Томас, что юный господин Уильям Смит будет похоронен сегодня ночью. Как и где, никто не знает. Я расспрашивала миссис Эскинс: ясно лишь, что он совершил самоубийство.

Томас. Неужели собственный брат потащит его в анатомичку, расчленит, выпотрошит? И мерцающая плоть, серебристое дыхание кожи станут добычей ножа? Или — Уильяма зароют на каком-нибудь перекрестке? Я хочу знать. Я должен это знать.

Сара. Томас — я не вправе скрыть от тебя, что его добровольный уход из жизни объясняют дружбой с тобой. Вас обвиняют… Я даже не знаю, в чем.

Томас. Они загнали Уильяма в смерть. Я хочу знать, что станет с его трупом!

Сара. Миссис Эскинс ничего разузнать не сумела. Посторонних в дом пивовара не пускают. Викарий Темпл-черч… из него слова не вытянешь, как если бы он сам был могилой; его, между прочим, зовут Александр Кэткот: он брат нашего оловянщика.

Томас. Отправь кого-нибудь к дяде Ричарду. Пусть он поспрашивает собратьев по гильдии могильщиков.

Сара. Я передам ему твою просьбу. Он готов сделать для тебя многое: даже больше, наверное, чем ты, Томас, ожидаешь. Но не ухудшай и без того скверную ситуацию — умерь свою печаль. Я глубоко испугана и утратила мужество. Ибо отчетливо понимаю, что тебе тоже грозят черные звезды.

Томас. Все-таки поторопись!

Сара. Уже иду.

(Уходит).

Томас (берет пистолет). Должен ли я последовать за ним? Прямо сейчас? Выстрелив себе в рот? Будет ли боль короткой или длинной? Может, прежде проглотить опиум, чтобы смягчить ужасный момент?

Но прежде я хочу увидеть его.

(Дверь открывается, и входит Уильям Смит).

Уильям. Томас — Томас —

Томас (поднимает глаза, пугается, отстраняюще взмахивает руками). Нет — не так!

Уильям. Это я. Я по-прежнему держусь за тебя. Не отвернулся…

Томас (смахивает со лба пот, выступивший от страха). Уильям… это ты? Из какого ты вещества? Люди рассказывают, что ты мертв… застрелил себя… через рот… Или ты прибегнул к яду? (В полной растерянности садится на стул возле стола, поднимает пистолет.) Я как раз хотел за тобой последовать… во влажное Ничто.