Том 9. Ave Maria
Шрифт:
– Я насчет ваших денег хочу спросить, – продолжала Аннет, – как мне перевести их на ваш счет?
– Никак, – негромко отвечала Мария Александровна. – Деньги теперь не мои, а твои. Деньги на твоем счету – твое приданое. Кстати, они в долларах, очень удачно.
– Это невозможно, Мари. Анатоль ничего не знает об этих деньгах, и я не могу взять такие огромные деньги.
– Анатолий рассказывал, что братья-русины купили ему в кредит на двадцать пять лет клинику с домом и садом. Выкупишь и клинику, и дом, и сад. Это моя просьба. Он берет тебя без приданого, а мы с Нюсей не отдаем. Понятно? Зови жениха. Я выскажу ему нашу волю. И Нюсю зови.
Через
На другой день жених и невеста в присутствии тети Нюси и чернобородого монаха Василия, поклонившись в пояс Марии Александровне, попросили ее быть их посаженой матерью. Тут же в гостиную влетел Фунтик, но вдруг, уловив своим тонким собачьим чутьем важность момента, не стал ни к кому приставать, а скромно присел у порога.
– Спасибо, Анатолий, спасибо, Анна, – в тон им торжественно, но вполне бесстрастно произнесла Мария Александровна, – насколько помню, посаженой матерью должна быть замужняя женщина, а я вдова.
– Да, по правилам это так, – подтвердил монах Василий, – по правилам посаженой матерью должна быть замужняя женщина, а посаженым отцом женатый мужчина. Отца мы вам представим, он из наших русских американцев. А матерью вы, Мария Александровна, вполне можете быть. Канон допускает исключения из правил, история знает их не мало. Например, при венчании Марты Самуиловны Скавронской, вошедшей в историю как Екатерина I, с Петром I посаженой матерью была вдова его брата Ивана Прасковья, на тот момент самая знатная дама Российской империи. Петр Великий был первым русским царем, который женился по любви. Он нарушил одну традицию и создал другую, новую. С тех пор все русские государи, кроме Петра III, женились по любви.
– Но мой муж Антуан был католик, и мы не венчаны, а только записаны в мэрии, – не сдавалась Мария.
– Главное то, что вы вдова. Это основное. И важно, что прецедент был, я его только что назвал. Есть еще примеры, – очень негромко, но очень уверенно настаивал на возможности участия Марии Александровны в венчании монах Василий, и было понятно, что при всей его застенчивости, такого не собьешь с пути.
– Ладно, Анечка, если станешь императрицей, я согласна, – едва улыбнувшись уголками губ, сказала Мария Александровна.
– Обязательно стану, – счастливо засмеялась Аннет, – я уже сейчас чувствую себя принцессой.
До этого в гостиной было мрачновато, но вдруг в широкие, высокие и чисто вымытые окна ударило солнце, выглянувшее из-за туч. Все в комнате преобразилось, и стало видно, как хорошо прибрано всюду трудами Аннет, как все блестит и сверкает, как это хорошо, когда в доме светло, тепло и чисто.
В ходе дальнейшего разговора о предстоящем венчании выяснилось, что посаженая мать должна купить кусок шелка, который стелют жениху и невесте под ноги, так называемую «подножку».
– А какого цвета шелк? – резонно спросила тетя Нюся. – У нас на Херсонщине полотенечко стелили, светленькое.
– О-о, я знаю! – вдруг оживилась Мария Александровна, и солнце блеснуло в ее потухших глазах. – В «Анне Карениной» это кусок розового шелка.
– Да,
Когда монах Василий закончил чтение Толстого, лицо его, и без того светлое, юношеское, стало таким одухотворенным, что это все заметили, и никто не решился нарушить восхищенное молчание.
– Вы помните «Анну Каренину» наизусть? – удивленно взглянув на монаха, робко спросила Мария Александровна.
– Всю? Нет, конечно. Отдельные куски знаю. Я и из других книг знаю куски, которые мне нравятся. Но от А до Я помню из классики только «Героя нашего времени» Лермонтова. Много стихов многих поэтов тоже помню. То, что любишь, в памяти само остается.
– Что правда, то правда, – сказала явно ожившая Мария Александровна, – для русского человека русская классика часть его души, и всех героев мы помним, как родных. Подлинно живших людей. Да и не просто живших, а как бы всегда живых. Надо мне перечитать «Анну Каренину». Я ее еще в России читала…
Венчание было скромное, в известной всем русским эмигрантам в Париже православной церкви на улице Дарю. Хотя был будний день, при обряде венчания во вместительной церкви собралось довольно много прихожан. Как выяснилось потом, большая часть собравшихся были жившие в Париже русины.
Белое воздушное платье словно светилось в сумраке церкви, озаренной многими колеблющимися огнями свечей разной величины: от толстенных пудовых, которые держали перед собой специальные служки – свечники, до тоненьких, словно прутья, свечек в руках женщин и детей, которых было в церкви достаточно. Видно, многие парижские русины пожаловали на венчание своего соплеменника семьями. Рыженькая Аннет в подвенечном наряде была похожа на нежный белый цветок, раскрывшийся навстречу самому яркому дню своей жизни.
В озаренном свечами намоленном сумраке храма, в движении звука под куполом во время возгласов молебна, восклицаемых гулким басом, в золотом мерцании иконостаса, в нежно-молитвенном песнопении церковного хора, в речитативе отрывков из Деяний апостолов и Евангелия от Иоанна, в благословении священника над общей чашей, из которой молодые троекратно вкусили разбавленное водой вино, в котором отражались блики отсветов, затем в возложении на головы жениха и невесты покрова и венцов, в соединении молодых и троекратном обходе их со священником вокруг аналоя, наконец, в обмене жениха и невесты кольцами было так много гипнотической прелести и величавости, что ни теснота, ни запахи свечного нагара и расплавленного воска, ни даже запахи некоторых духов, которые не любила Мария Александровна, не показались ей утомительными. Единственное, о чем она сейчас сожалела, что не уговорила в свое время Антуана принять православие и обвенчаться с ней. А об адмирале дяде Паше во все время венчания Анатолия и Аннет она даже ни разу не подумала, чему потом, вспоминая этот день, сама удивлялась.