Том 4. Маски
Шрифт:
Вдруг ставши багровым, распевшимся тенором, он проорал сладострастно:
«Веди к недоступному счастью
Того, что надежды не знал!..
И сердце утонет в восторге
При виде» —
— «тебя, Косококо!»
Безлобый, безглазый, он вдруг завозился: с попыхами:
— Ты, — беспокоился он, — не забудь парика; тоже случай: регалии личности; твой-то, подобранный, — не без изъянца.
Вскочил и, кокетливо перешарчив двумя ножками, точно в фокстроте, слюнявые губы собрав, бросил в поле небесного цвета — рукою — свой чмок:
— Мои ангелы, я… — купидончиком
И выпорхнул в дверь.
Бурдуруков тащил сквозь флакон циклокон
Через сорок минут: Рузский — знал; Бурдуруков — тащил; Алексеев еще упирался; со Ставкою шел разговор; десять трубок гортанило в десять ушей:
— Вы, Мегтетев?
— Уж пегедано…
В тот же миг во втором учреждении в трубку плевал второй рот
— Жуливор?
— Купе будет?
— Имейте в виду: не откроется; предупредите кондуктора!
С третьего места, оскалившись, лаяло: песьеголовое туловище:
— Подавайте машину: спешите…
— А что, — офицер, молодой человек, — есть?
— Имеется, — вместе с машиною… Да помоложе: из мальчиков, знаете, розовощеких… Да чтоб поконфузливей.
— Да, при машине: чтоб он и не знал; посадите в машину своих, — офицерика сопроводить до дверей; пусть с машиною он убирается к чорту: другая подъедет…
— Машины? Нужны? Да: и — три: к Тигроватке — раз; да от нее — два; с вокзала нам, — три!
— Уж пожалуйста: не перепутайте!.. В международном масштабе; с машиной зацепка; а там — конфликт: с Англией.
Мотоциклетка, четыре машины и семь лихачей перерезывали: кольцо «А», кольцо «Б», мчась во все направленья; проскакивали сумасшедшие, бледные штатские и генерального штаба военные: в двери, в подъезде; и снова, выскакивая, уносились, стреляя бензинами.
А в подворотнях ругали правительство, сеяли слухи, подсолнухи и выливали помои; мадам Циклокон покупала флакон; с ней — жёном [132] , Николя Ньюреню-Ньюреня; Луб Турупов — садился за шахматы. Вывески еще держались; и Жорж Дирижориум в «Эмоцион-Ки но» еще качался боками и фалдами фрака в «Волне Адриатики» — в семь часов вечера; — Владя Боздецкий тянул из соломинки у «Сивелисия»; «Чистка перчаток Перши-П есососова» — вывеска еще висела.
Но, но… —
132
жён (фр.)— молодой человек.
— Потолобова, «Рамочное заведенье», — закрылось; и сам гражданин Потолобов старинную дружбу с известною всем повивальною бабкой, Сысоич, — осмыслили: браком… гражданским (веди к недоступному счастию, Керенский, их!); Архивариус Архимандриллин ударился в максимализм под влиянием Кисы Сесакиной; Голо-гуронов — подталкивал их.
Фабрикант Эмигрант поговаривал: «Если продолжится эдак, по всей вероятности, переменивши фамилию, сделаюсь я — „эмигрант Фабрикант“»; Камергер, Питер Кубово, выехал в Англию после того, как Тарас Цупутун, фронтовик, поселился
«Оптик», Пров Проклик, ее уличил: жила своднею.
Даже у Янкеля Яковлева, туличанина, сперла полиция, делая обыск: часы.
Разбирали приказ генерала Хабалова; чувствовалось: сквозь флакон Циклокон и сквозь туру Турупова, сделавшую шах и мат Шах-Маманову, что кольцо «А», кольцо «Б», разорвавшись в спираль, побежали домами, садами, трамваями, башнею Сухаревой, — все скорее, скорее винтя, — к клокотавшему в центре винту, чтобы толкнувшись — фронтонами, башнями, крышами — ринуться — в эту воронку Мальстрема!
Москва стала — яма!
Глава десятая
В разрыв
Макар гнал теленка
Сплошное стекло!
Коридор — из стекла: стены, пол, потолок — из стекла, так что номер тринадцатый, — все еще, — виден: сквозит через рой (точно в воду белок) лошадей и людей, бриллиантовых санок, как ром, альмантинного цвета трамваев, жемчужных, домовых рядов; из топазовых улиц высвечивают провисающие этажами квартирные кубы, — сквозное стекло, — где едят, испражняются; видно, как варят желудки; пузыриками бродит мысль, — та, которую, точно селедку, за хвост не ухватишь из бочки.
Сплошное стекло — потолок!
Выше, выдутый в ночь из стекла: синий купол; и как в абажурное облако, солнечный шар электричества — ввинчен.
Пол — то же стекло; и на нем тротуары, снег, тумбы сутулые, — как на воде, отражения берега; и удивляешься, как глубина из-за них, золотая, —
— волнуется, —
— где легкоперая и глупоротая рыба спиною запырскала, юркая в розовом рое медуз.
Глубже вод — перламутровым облаком, в вогнутом куполе неба сквозь ноги Мандро, переставшего быть, в мысли синие вырожденного и расширенного, — бриллиантовым глазом в Мандро — спрут: стреляет!
За хвост поднимая селедку из бочки селедочной, видишь порой не селедку, не бочку, а мысли мыслителей — Гегеля и Аристотеля.
Из золотого стекла
Так и Мандро: уносясь за «туда» удиравшим профессором, воспринимал обстоящее: точно витражи веков, где Агрикола, Цезарь, Спартак, Цезарь Борджиа, папа Григорий Седьмой, как флакон Циклокон или бронзовый бонза, — коллекция кукол в стекле заведения бронзовых ламп и подсвечников.
И вдруг поймав себя в этом окне, он бежал, переталкиваясь; и на миг в раздражениях нерва глазного отчетливо вылепились: ряды окон «Гвоздика» из Ниццы, сквозной, кружевной паутинник, блеск гранных флаконов, рябь вывесок; недопрочитанное: «Коньяк», «Швейных машин»… и «Перчат…» — «к и», наверно.