Том 2. Повести

Миксат Кальман

— Малютка-румыночка, например, смела, как тигренок.

— Зато трансильванская венгерка куда красивее ее…

— Ну, а после обеда что нам делать?

— Вы, разумеется, удалитесь, очистив поле деятельности для нас. Но ты, как король, можешь позволить себе такую прихоть и принять участие в развлечениях твоих слуг.

— А как же быть с подарками?

— Да, это верно, Муйко. Король обязан одаривать гостей. К концу обеда скажешь красавицам, что каждая из них может выбрать себе мужа и что-нибудь на память.

—

А если какой-нибудь вздумается попросить в подарок самое большое золотое блюдо?

— Пусть берет.

— А что станется с теми, кого они выберут себе в мужья?

— Там посмотрим: или избранник пожелает жениться, или — нет. А я уж позабочусь, чтобы он пожелал. К тому же, я думаю, у красавиц довольно ума выбирать себе мужей из вас, — вон какие на вас парчовые кафтаны…

Издали же вся эта сцена выглядела так, будто «его величество» отдавал распоряжения. Носатый «придворный» тут же покинул зал, а «король» снова водворился на троне и торжественным голосом изрек:

— Почтенный старче и вы, селищенские женщины! После беседы с вами и на основании других источников мы пришли к убеждению, что ваша просьба законна и справедлива. А посему передайте верному нашему подданному, графу себенскому Дёрдю Доци, наше королевское приветствие и обещание, что первая же партия военнопленных будет отправлена на постоянное жительство в Селище. Теперь же я отпускаю вас с богом, оставаясь всегда милостив к вам…

Тут он сошел с трона и, медленно, величественно ступая, в сопровождении всей своей свиты удалился из зала.

В зале остался лишь один расфуфыренный вельможа, по-видимому, старший стольник, который тут же и обратился к гостям со следующими словами:

— Его величество приглашает вас, сударь, и вас, селищенские женщины, откушать с ним по тарелочке супа!

С этими словами он провел гостей вниз, на первый этаж, где в большом красивом зале уже были накрыты столы, уставленные обеденными приборами из серебра и золота. Воздух тут был) пропитан ароматом цветов, и добрая сотня слуг, словно муравьи, сновала вокруг столов.

Тем временем носатый молодой человек, раньше других покинувший зал, отправился подышать свежим воздухом, гонимый каким-то непреодолимым желанием побродить на свободе… Его крупное, округлое лицо светилось удовлетворением. Он чувствовал, как бурлит в нем молодость» и полной грудью вдыхал смолистый запах елей в саду. Его коренастое, плотно сбитое тело было полно сил. А увидев в зеркальной поверхности пруда свое отражение — в поношенной, простой одежде, — он пришел в необычайный восторг:

— Как же все-таки хорошо хоть немного побыть свободным от дел!

Это простое платье словно дало ему крылья.

— И все-таки какой я дурак! — тут же пробормотал он себе под нос. — Переоделся, уверил себя, что я — это не я, и бегаю по собственному дворцу взад-вперед, будто

какой-нибудь проказник-мальчишка. А на самом деле, ну какой смысл был переодеваться, коли всем, кроме этих вот добрых селян, известно, кто я?! Может быть, я чувствовал бы себя еще свободнее в пурпурном доломане, если бы только никому не было известно, кто этот доломан носит.

Размышляя таким образом, король пересек наружный замковый двор, не замечая, что кто-то все время идет за ним по пятам. Только когда неизвестный остановился совсем рядом с ним, Матяш вздрогнул от неожиданности.

— Что тебе, землячок?

— Парочкой слов хотел перекинуться с баричем или как вас назвать, — не знаю…

— Правильно назвал, дружок. Ты не кучер ли трансильванский будешь?

— Он самый. Об одной услуге хотел вас попросить. Я так приметил, что вы тут, среди прислуги королевской, — свой человек. Не последняя спица в колеснице.

— Это верно, кое-какой властью при дворе пользуюсь.

— Вот именно. И, кроме того, лицо у вас такое откровенное и честное, что у меня сразу же доверие к вам появилось, по части желания моего.

— А чего же ты хочешь?

— Да я вот слышал, что женщины, которых я сюда привез, обедать к королю званы. За один стол с важными господами!

— А что же тут такого? Король, как видишь, не гнушается простым людом и бедного человека с собой за один стол сажает.

— Особливо если этот бедняк — в юбке.

— Гм. Ты, как я погляжу, остер на язык.

— Коли барич гневается, то будем считать, что разговор и не начинался.

— Раз уж начал, договаривай!

— Да я так думал, что ежели будет обед, то одни будут есть, а другие — прислуживать.

— Конечно. Ну и что ж из этого?

— Не плохо бы так сделать, чтобы и я среди прислуги оказался. Только одежду бы мне достать лакейскую.

— Гм, это дело вполне возможное, — заметил носатый, — только…

— Да я не даром, не подумайте, — поспешил Коряк уладить и щепетильную сторону дела и, вытащив из кармана два золотых, оглянулся, — не видит ли кто посторонний, — а затем ловко один за другим спровадил их в карман зеленой поддевки носатого.

Тот только улыбнулся в ответ на действия Коряка, что было расценено трактирщиком как благоприятный знак.

— Дело-то не бог весть какое, но мне, поверьте, очень важно попасть на обед. А среди множества слуг на меня и внимания никто не обратит.

Однако носатый, как видно, колебался; вынув из кармана золотые, он принялся их разглядывать.

— Беда в том, — сказал он, — что король сильно разгневается, если узнает, что на обеде присутствует посторонний человек.

— А надо так сделать, чтобы он не узнал.

— Но тогда мне придется его обмануть.

— Подумаешь. Будто его и без того не обманывают сто раз на дню!