Только моя
Шрифт:
Старикан внимательно посмотрел на нее, даже сквозь темные очки она почувствовала на себе его испытывающий взгляд.
— Вы ловкая, Катя.
— В каком смысле? — не поняла девушка.
— В прямом. Это комплимент.
— Даже так? Между прочим, Вы даже не представились.
— Ярослав.
— А дальше? — Катя вопросительно посмотрела на него. — Не могу же я называть вас просто по имени.
— Почему бы и нет?
— Да неприлично как то. Все таки ваш возраст обязывает.
— А вам сколько лет, Катя?
— Двадцать шесть.
— А
— Ну, — протянула Катя, гадая, сколько бы дать, чтобы не обидеть, но и чтобы было похоже на правду. Пятьдесят пять? Пятьдесят?
Внезапно Ярослав снял очки и Катя увидела его глаза — глубокие, как будто карие, но совершенно седые, как и его волосы, глаза старика. Морщинки бороздили его лоб, но кожа вокруг глаз была совсем молодой. Как будто…
— Мне двадцать семь лет, Катя… Прощайте, было очень приятно познакомиться.
С этими словами он поднялся и ушел, оставив Катю одну в полной растерянности. Она еще долго смотрела вслед его удаляющейся по-старчески согнутой фигуре. И у нее почему-то было такое чувство, словно она смотрит вслед последнему поезду, на котором она могла бы уехать далеко-далеко в чудесные неизведанные края, но опоздала.
Глава 18
Она оказалась совсем не такой, точнее совсем другой, чем показалась в момент их первой близости в ту роковую для обоих ночь. Это была совсем не та обольстительная и опытная путана, завлекшая его в свои сети лживым флиртом. Сейчас она не подавала себя с королевским величием. Она просто отдавала себя его страсти. Возможно, именно сейчас это и была настоящая Юля — женщина, в которую Мамай так неосмотрительно позволял себе влюбляться.
Тогда она не произвела впечатления — тогда она продавала, а он покупал. Но в данный момент она была настоящая, и как раз такая, без маски, она и покорила его, пробудив нежность в самом его сердце.
Мамай вцепился руками в ее еще влажное тело и прижал к своему. Подбородок ласкали шелковистые пряди волос. Губы его непроизвольно шептали нехарактерные для него нежные слова. Мамай сам удивлялся, откуда берутся у него в голове такие фразы, но, как безумный, он продолжал шептать, отмечая про себя, как то замирает, то учащается биение ее сердца от этих слов. Ему еще никогда не было так хорошо.
— Юленька…
Лида втянула в себя воздух, стараясь не расплакаться. Ей было очень хорошо, и в то же время стыдно. Она чувствовала себя немного виноватой, за то, что она сгорала от страсти к чужому мужчине, сгорала так, как никогда к своему бывшему мужу.
Бывшему… Впервые за эти годы Лида назвала Славика бывшим. Какой он бывший? Он был, есть и навсегда останется ее мужем, и даже его смерть ничего не смогла изменить. Но еще никогда Лида так остро не ощущала, что его больше нет. Славик умер, остался далеко позади, еще вчера такой родной, а сегодня совсем, совсем чужой. Лида боялась признаться себе, что уже успела привыкнуть к этому чувству. Совсем чужой, нереальный —
— Можно задать один вопрос?
— М-м-м… Если только не слишком сложный.
— Как тебя зовут?
— Как??? — Мамай неожиданно зашелся раскатистым смехом. — Извини. Меня столько лет никто не называл по имени, что я даже забыл, что оно у меня есть. Владимир.
— Красивое имя. Вова. Или Володя?
Мамай пожал плечами и начал целовать пальчики на ее ладонях.
— Мне нужно будет привыкнуть либо к тому, либо к другому, если будешь меня так звать.
— А ты разрешаешь? — сверкнув глазами, спросила Лида.
— Только не при всех.
Мамай улегся на спину и устроил Лиду у себя на груди. Казалось, и не было между ними никаких ссор и грубостей. Он не испытывал никакой вины, а она — ни в чем не упрекала. Они просто лежали и беседовали, не замечая времени, неумолимо отсчитывающего часы, и им было все равно.
— Откуда такое прозвище, Мамай?
— И что это ты у меня такая любопытная? — ласково спросил Мамай. Глаза его затуманились, пускаясь глубоко назад, в далекое прошлое. — Когда я служил в армии…
— В армии? Так ты обычный, нормальный человек? — засмеялась Лида. Мамай, шутя, хлопнул ее по мягкому месту.
— Не перебивай. Так вот, в армии, мой рост и фигура воспринимались окружающими как некий феномен.
— Какие мы знаем слова!
— Ты нарываешься. — одним движением Лида оказалась прижатой к кровати всей массой его тела. Мамай продолжал свой рассказ, поглаживая ее по спине. — Однажды моя рота решила опробовать мою силу. Эти сволочи тихо связали меня ночью, а утром всем стадом набросились на меня.
— Надеюсь, это была шутка?
— В армии такие шутки, за которые на гражданке дают пару лет за хулиганство. Главное — не быть пойманным. В общем ребята набросились на меня, я упал на пол, они сверху и давай лупить. Я со злости веревки порвал и всей кучей откинул в сторону. Они обратно на меня, снова повалили на пол. Тут входит полковник Демченко и спрашивает «Что это за Мамаев курган?» Я к тому времени высвободился, встал посреди кучи, как гора. Так и прилипло ко мне прозвище…
Мамай еще никому не рассказывал тех вещей, которыми сейчас делился с Лидой. Ему было так легко и приятно разговаривать с ней, раскрывать те стороны своей жизни, которые доселе прятал глубоко в своей памяти.
Мамай впервые рассказал ей о своей семье. О той боли, которую довелось пережить ему, когда он понял, что остался совершенно один в этом мире, после того, как семья предала его.
…Спустя несколько лет после армии, едва он только укрепился у Полковника в городе, Мамай решил съездить домой, в маленький шахтерский поселок Донецкой области. Он давно уже не был дома, не видел родных. Только писал письма матери и посылал те жалкие гроши, что ему удавалось собрать.