Только когда мы вдвоем

Лиезе Хлоя

Так что я подловила его на блефе. Мой мир не его мир? Да чушь собачья. Я села к нему на колени, приблизилась вплотную и практически взяла его на слабо, заставив поцеловать меня. Это единственный способ, которым я могла выразить все те странные, липкие, мягкие, необъяснимые-нормальными-словами чувства, что я испытываю к нему. Только так я могла заставить Райдера Стеллана Бергмана понять, насколько его мир — это и мой мир тоже.

«Вот как ты говоришь ему это — провоцируешь на поцелуи? Гениальная логика, Саттер. Предельно ясная коммуникация».

—

Ой, да заткнись, — бурчу я себе под нос.

Я не могу перестать вспоминать те поцелуи. Все они выжглись на моих губах. Целовать его, получать его поцелуи, и то как он наклонил мою голову и обхватывал затылок своей грубоватой тёплой ладонью. Я до сих пор чувствую, как его язык танцевал с моим. Терпеливые, размеренные движения, указывающие на то, что высокий, зеленоглазый засранец-лесоруб, возможно, имеет за поясом пару фокусов в том, что касается секс-забав.

Не то чтобы мы собирались это делать. Неа. Люди, которые доводят друг друга до сумасшествия, которые мучают, разыгрывают и провоцируют друг друга, не хотят совместного секса. Они не хотят целоваться, пока не потеряют сознание от потери кислорода. Они не хотят обвиться друг вокруг друга, пока каждый воспламеняющийся дюйм их кожи не начнёт гореть и дымиться.

Что за игру, чёрт возьми, ведём мы с Райдером?

В одно мгновение я седлаю его спину по его джентльменскому настоянию, в следующее он подкалывает меня из-за слабости к чизбургерам. В одно мгновение мы целуемся, его руки стискивают мою талию с таким отчаянием, какого я никогда не чувствовала в мужчине, в следующее мы таращимся друг на друга так, будто один из нас вот-вот дёрнет за веревочку и откроет люк-ловушку под ногами другого.

Он играет со мной? Это всё ещё продолжается какое-то ужасное поддразнивание, которое я по глупости начала в отместку за тайное использование слухового аппарата?

Я бросаю свои вещи, переодеваюсь и жую протеиновый батончик. Уходя, я закрываю дверь с излишней силой и чуть не ломаю ключ, когда запираю замок.

«Остынь, Саттер».

Покачав головой, я стараюсь отбросить эти бессмысленные мысли. Я собираюсь навестить маму — я хочу быть сосредоточена на ней, а не на своей тривиальной студенческой драме. Пока я иду к больнице, из темнеющих облаков над головой начинается дождь. Я поднимаю лицо к небу, умоляя вымыть мой мозг начисто. Стереть все беспокойство и бред из-за какого-то мужчины, бл*дь.

Я подавляю заново подступающие слёзы от непонимания и накрываю глаза ладонью вопреки тому, что дождь капает по моим щекам. Я даже не знаю, что чувствую — понимаю лишь то, что чувствую много всего. Чем бы ни являлась эта эмоция, она подобна горячему, жалящему ощущению, которое расходится от горла к животу. Это напоминает мне о том разе, когда я сделала большой глоток обжигающего чая, и вместо того чтобы выплюнуть как нормальный человек, я сжала губы и проглотила. Вот только это жжение не проходит. Оно как живое существо, как опаляющий и всепоглощающий огонь, и я не знаю, как его потушить.

Моя дорога до больницы занимает недолго времени, и это хорошо, потому что дождь превратился в настоящий

ливень. Я шагаю по коридору, вода хлюпает в моих теннисных туфлях, пока я тихо захожу в мамину палату. Я не хочу будить её, если она спит.

Её глаза скользят по строчкам книги, которую она положила поверх подушки на коленях.

— Снова «Моя Антония»?

Она поднимает глаза при звуке моего голоса, затем окидывает повторным взглядом.

— Уилла! — от моего внешнего вида её глаза распахиваются шире. — Какого чёрта с тобой случилось?

Сделав медленный протяжный вздох, чтобы успокоить эмоции, я подхожу к кровати.

— Попала под дождь по дороге сюда.

Мама награждает меня одним из своих пронизывающих взглядов.

— Оно и видно. Но я не это имею в виду. Ты выглядишь расстроенной, Уилла Роуз. Что происходит?

«Не плачь. Не плачь. Не плачь».

— Помнишь того парня из класса, о котором я тебе рассказывала? Мой напарник по проекту, который незаметно надел слуховой аппарат?

— Засранец-лесоруб, — она слегка меняет позу на кровати. — Да. Что он тебе сделал? Мне придётся надрать задницу какому-то бугайскому пацану за то, что довёл мою Уиллу до слёз?

Это заставляет меня рассмеяться.

— Нет. Мы просто... всё становится менее понятным, более напряжённым. Ставки продолжают повышаться, и теперь я даже не уверена, на что ставлю или что пытаюсь выиграть.

Она склоняет голову.

— О?

— Я раздражена. Вся эта ситуация бесит и отвлекает. Я не хочу постоянно циклиться на этом. Мужчины — это всё равно пустая трата времени, в этом мы обе пришли к согласию.

Мама вскидывает бровь.

— Я не припоминаю, чтобы говорила такое. Я научила тебя, что большинство мужчин приносит разочарование. Но в то же время я говорила, что есть и хорошие, редкие алмазы среди своего вида. Тяжёлая (и лично для меня отпугивающая) часть проблемы заключается в том, чтобы отличить одно от другого, и иногда на это требуется немало времени, — она всматривается в мои глаза. — Хочешь поговорить об этом?

— Нее, — я махаю рукой и проглатываю комок раздражающих слёз, вставший в горле. — Как я и сказала, я не хочу больше думать о нём. Как ты сегодня чувствуешь себя, мама?

Её улыбка слегка натужная, как и у меня.

— О. Так себе.

Нервирующе уклончивый ответ от женщины с агрессивной формой рака.

Страх стискивает моё нутро и скручивает узлом.

— Что доктор Би говорит в последнее время?

Мама берёт слишком долгую паузу. Мои ладони сжимают мокрые шорты в кулаках, выжимая свежую лужу воды на кафель у моих ног.

— Мама?

Её вздох тяжёлый. Обычно после такого она говорит мне что-то, что мне не понравится.

— Уилла, я кое-чего не говорила тебе, а должна была. Иди сюда, — она похлопывает по матрасу.

Я смотрю на своё насквозь вымокшее тело.

— Не стоит. Я промокла до нитки.

— Да бред, — мама машет рукой. — Меня всё равно скоро ждёт душ. Это согреет меня, а потом мне поменяют постель. А теперь иди сюда, Уилла Роуз.

Я послушно подвигаюсь по матрасу и прижимаюсь к маме.