Токио
Шрифт:
– Да, конечно. Выход есть.
Он повел нас по коридору и всего в двух комнатах от моей отворил запертую дверь. За ней обнаружилась крошечная деревянная лестница.
Поразительно – я и понятия не имела, что в доме есть лестницы, ведущие на нижний этаж. Я думала, он наглухо закрыт. Оказалось, что здесь, под темной лестницей, есть комната. Мебели в ней не было, сквозняк разбрасывал по каменному полу сухие листья. Мы с Чонгмингом уставились на ободранную бумажную створку, сквозь которую просвечивала садовая зелень.
– Наверняка там негде будет сесть, – сказала я.
Ши Чонгминг положил руку на створку. До нас доносилось механическое жужжание. Казалось, где-то работает
Ши Чонгминг быстро вышел в чащу, опираясь на палку. На его странный затылок ложились зеленые и желтые пятна. Я осторожно ступала за ним, стараясь не опрокинуть поднос. Воздух был густым – от жары, насекомых и горьких запахов гниющих деревьев. Из-под моих ног выскочил огромный крылатый жук, похожий на игрушечную птицу. Поднявшись из зарослей, он нацелился на мое лицо. Я сделала шаг назад и пролила немного чая на лакированный поднос. Жук покрутился вокруг моего лица, блестящий и механический, громко прохлопал крыльями и скрылся в ветвях. Уселся надо мной, огромный, словно вьюрок [45] , и издал электрическое жужжание, то, что я приняла за шум генератора. Я зачарованно на него смотрела. Это же «шум цикады» поэта Басе [46] , подумала я. Голос цикады. Самый древний звук в Японии.
45
Птица семейства воробьиных.
46
Басе (1644-1694) – подлинное имя Мацо Мунэфуса. Учился у знаменитых в то время мастеров поэзии хокку Ката-мура Кингин и Нисияма Соин. В 1680 г. опубликовал первую антологию собственных стихов и стихов своих учеников. Оставил пять лирических дневников и несколько поэтических антологий.
Ши Чонгминг уже вышел на поляну. Я пошла следом, стряхнула с рук паутину и прищурилась на Соленое здание – плоское на фоне голубого неба, оно сверкало в лучах раскаленного добела солнца. Сад оказался даже больше, чем я думала. Слева от меня был болотистый участок, пруд с лотосами, затянутый гниющими листьями. В тени носились тучи москитов.
Ши Чонгминг остановился возле поросших мхом остатков японского сада камней. Посмотрел назад, покрутил головой, словно искал что-то. Он был похож на человека, выпустившего в лес собаку и старающегося теперь ее отыскать. Он был настроен столь решительно, что я стала смотреть в том же направлении. В промежутках между зарослями бамбука я видела крашенные охрой решетки на окнах первого этажа. Заметила осыпающийся, некогда нарядный мостик, переброшенный через пруд с лотосами, но так и не поняла, что же привлекло внимание Ши Чон-гминга. Заглянув ему в глаза, вычислила траекторию его взгляда и увидела каменную скамью и каменный фонарь. Фонарь находился возле пруда.
– Господин Ши?
Он нахмурился и покачал головой. Потом словно бы очнулся, впервые заметив, что в руках я держу поднос.
– Прошу вас. –
Я нашла два заплесневевших стула, и мы уселись в тени, на краю сада камней. Туда солнечные лучи не доставали. Было так жарко, что я делала все очень медленно: налила чай, подала Ши Чонгмингу пирожок на лакированном отдельном подносе. Он взял в руки поднос и осторожно провел вилкой по центру пирожка. Он распался на две половинки. Сверху моти был мучнисто-бледного цвета, а внутри – ярко-красный, словно сырое мясо под серебристой пленкой. Чонгминг взглянул на пирожок, и выражение его лица слегка изменилось. Немного подождал, поднес ко рту очень маленький кусочек. Осторожно его разжевал, с усилием проглотил. Казалось, он боялся его есть.
– Знаете, – сказал он, отхлебнув чаю и промокнув рот платком, – по-моему, вы сейчас счастливее, чем при нашей первой встрече. Это так? В Токио вы чувствуете себя счастливой?
– Счастливой? Не знаю. Я об этом не задумывалась.
– Вам есть где жить. – Он указал рукой на дом, на верхнюю галерею. В грязных окнах отражались пухлые облака. – Безопасное место для проживания. И у вас появились деньги.
– Да.
– Вам нравится ваша работа? Я опустила глаза в тарелку.
– Пока не жалуюсь.
– Вы работаете в клубе? Вы сказали, что работаете по вечерам.
– Развлекаю гостей. Не вижу в этом ничего интересного.
– Согласен. Я кое-что знаю об этих клубах. Не такой уж я невежественный старик, как это может показаться. Где вы работаете? В городе два главных района – Роп-понги и Акасака.
– Ёцуя – я махнула рукой, указывая направление. – Большое здание в Ёцуя. Черное.
– А, да, – сказал он задумчиво. – Знаю.
Что-то в его голосе заставило меня на него посмотреть. Он на меня не глядел, его глаза были устремлены в пространство, словно в этот момент он решал сложную задачу.
– Профессор Ши? Вы пришли, чтобы сказать мне о фильме?
Он наклонил голову с прежним отрешенным выражением. Я не поняла, ответил ли он на мой вопрос утвердительно. Подождала, чтобы он прояснил ситуацию, но профессор, похоже, забыл о моем присутствии. Затем неожиданно тихо сказал:
– Знаете, сокрытие правды не такой уж сложный трюк.
– Что?
Он перевел на меня задумчивый взгляд, словно думал не о Нанкине, а обо мне. Я почувствовала, что краснею. – Что?
– Все очень просто. Требуется лишь хранить молчание.
– Не понимаю, о чем вы говорите.
Он сунул руку в карман и достал предмет, размером со спичечный коробок, похожий на маленького бумажного журавлика, сделанный из ярко-красной и пурпурной бумаги. Голова журавлика была откинута назад, крылья драматически раскинуты.
– Посмотрите на эту совершенную птичку. – Он положил журавлика на мою ладонь. Я смотрела на него. Он оказался тяжелее, чем я предполагала. Снизу он был обернут перевитыми резинками. Я вопросительно посмотрела на профессора. Он кивал, не сводя глаз с птички. – Вообразите, что у этой маленькой спокойной птицы есть прошлое. Представили?
Я в недоумении глядела на журавлика. Затем почувствовала: что-то происходит. Птица задрожала. Я ощутила тремор в запястье, предплечьях, во всем теле. Пурпурные крылья зашевелились. Я открыла рот, чтобы сказать что-то, но птица словно взорвалась. Из ее тела, словно черт из бутылки, выскочило что-то красное и ужасное – в меня выстрелила отвратительная морда китайского дракона. Я уронила игрушку и вскочила на ноги. Стул с грохотом повалился, а я стояла, дрожа, глядя вниз, на землю, где корчился странный бумажный дракон, пока не развернулись все резинки.