Тогда ты молчал
Шрифт:
— Не знаю, что и сказать, — проговорил Керн неуверенным тоном. — Конечно, такое может быть. Тогда это ничего не даст.
— Клеменс, ты просто скажи нам… Очевидно, у тебя есть какое-то представление о том, человека какого типа мы должны разыскивать? Мужчину, женщину?
— Женщины почти никогда не бывают серийными преступниками.
— Я знаю. Но способ убийства… Я имею в виду — совершенно ненасильственный, это же говорит, собственно, не в пользу версии о серийном преступнике. Он же получает наслаждение, применяя насилие. Для него это непременное
— Да, — сказал Керн, — но в этом случае… Считается, что у преступников этой категории готовность применить насилие с каждым разом нарастает. Очень медленно, постепенно. Понимаешь?
Его лицо оживилось. Было видно, что он находится в своей стихии.
— Да, — ответила Мона, — однако…
— Я бы сказал, что он только начинает знакомство с этим делом. И наркотик тут — прекрасное средство, чтобы лишить кого-либо способности защищаться. Самому не надо предпринимать активных действий, а морально можно подготовиться к этому.
— Он только начинает? — подключился к разговору Бергхаммер, в его голосе звучала тревога.
— Да, — сказал Керн. — Его жертвы умирают. При этом он наблюдает за ними и для начала запоминает, что он при этом чувствует. Я думаю, что он еще не считает себя убийцей.
— А кем же? — удрученно спросила Мона.
— Он же не предпринимает прямых активных действий, как я уже сказал. Ладно, в случае с женщиной мы этого точно не знаем. Однако мы можем исходить из того, что ей он тоже вколол смертельную дозу героина. Но сделать смертельный укол — это совсем не то, что, например, удушить кого-то собственными руками.
— Но все же почти то же самое, — произнес Фишер, и вид у него был такой, словно он вот-вот взорвется от возмущения.
Он встал со своего места и пошел по направлению к туалету, причем по дороге наткнулся на несколько стульев. Мона задумчиво смотрела ему вслед.
— Нет, — сказал Керн в спину удаляющемуся Фишеру.
Затем он повернулся к Моне и Бергхаммеру. Сейчас у него был спокойный и уверенный взгляд.
— Нет! Это не одно и тоже. Как бывают легкие сигареты, «лайт», так и это, можно сказать, «умерщвление лайт». Более крутой вариант — когда происходит серьезное повреждение кожных покровов. Порезы на коже в наших случаях говорят о том, что он тренируется.
— На будущее, — задумчиво промолвила Мона. — Когда он по-настоящему возьмется за дело.
— Но это не значит, что он не засветился при насильственных правонарушениях.
— Нет? — удивилась Мона.
— Нанесение ранений, изнасилование. Это могло произойти и раньше. Но вероятно, он еще никого не убивал. Я имею в виду, до этих двух преступлений. Он только начинает.
— Он начинает?
— И будет продолжать, — сказал Керн. — Я думаю, что для следующего раза ему уже не понадобится наркотик в качестве промежуточного этапа. Он нанесет настоящий удар ножом и таким способом убьет жертву. Увечий на трупах будет становиться все больше. Я могу представить себе именно такое развитие событий.
— А что в отношении букв? — спросил, тяжело дыша, Бергхаммер,
Свое пиво он уже почти выпил.
— Я не знаю, играют ли они действительно какую-то роль. Как я уже сказал, в настоящее время преступник пытается как-то оправдывать свои действия. Тогда буквы как послание, конечно… то есть за буквами может скрываться какое-то указание на преступника и на его отношения с этим психотерапевтом. Собственно, его интересует умерщвление как таковое.
— Как ты себе его представляешь? — спросила Мона.
Она ощутила легкую тошноту — от прокуренного воздуха, от запаха пищи и пива, от пиццы, которая оказалась не особенно вкусной.
— Он молодой, но не совсем юноша, — быстро ответил Керн, словно давно ожидал этого вопроса. — Он умеет очень хорошо перевоплощаться. Его внешность не бросается в глаза. Он мало контактирует с людьми, скорее, считается индивидуалистом. Возможно, он даже живет вместе с родителями. Ему в районе двадцати пяти — тридцати лет. Может, немного больше.
— Хорошо, мы проверим молодых, но не слишком молодых пациентов. Мужчин.
— Я думаю, это было бы неплохо.
— А еще?
— Возможно, он уже убил пару животных и разделал их. Многие начинают именно с этого. Но люди — совсем другое дело, это не делается так сразу. Насилие — да, убийство — нет. Убийство — это событие совсем иного качества. Но ему это нравится. Не знаю, но мне кажется, он что-то ищет. Так сказать, под кожей. Это своего рода «игра в доктора».
— Он же молод! — возразила Мона. — Что? Ты видишь в этом что-нибудь связанное с сексуальностью? Я имею в виду, эти типы обычно зациклены на каком-то определенном сорте женщин. Но он убивает шестнадцатилетнего юношу, а после него — сорокатрехлетнюю женщину. Они никак не связаны друг с другом.
— Нанесение увечий, — сказал Керн, — или вырезание на теле букв, — совершенно ясно, что это имеет для него какое-то сексуально окрашенное значение, даже если совсем не похоже на изнасилование. Ничего такого не было, ведь так?
— На это не было похоже, — произнес Бергхаммер.
— Следы спермы на трупах?
— Нет. Ничего подобного.
— Может, еще будет. Как только он почувствует себя увереннее.
— Но буквы в нижней части живота женщины…
— Да. Преступник еще очень старается держать себя в руках. Как я уже сказал, на следующей жертве или на той, что будет после нее, вы увидите не только буквы. Тогда он по-настоящему возьмется за дело.
— Ни следующей, ни еще одной жертвы, — сказала Мона, — быть не должно.
Она глубоко вздохнула. Керн ничего не сказал.
— Клеменс! Мы должны предотвратить это. Нельзя дать ему…
Керн впервые за время разговора взглянул ей прямо в глаза, и Мона замолчала. Она закрыла глаза и постаралась отогнать от себя страшное видение разнузданного убийцы, а также запах старого табачного дыма и перекипевшей еды. В следующий раз она настоит на том, чтобы они пошли в светлое уютное кафе, где можно посидеть на открытом воздухе, и…