То, что меня не убьёт...-1
Шрифт:
Неосознанно ища защиты, Миль взялась за бабушкину ладонь, и бабушка сейчас же взглянула на неё:
— Что, солнышко?
Миль бросила взгляды по сторонам — но тёмные фигуры уже пропали из виду. Миль беспомощно посмотрела бабуле в лицо и развела ладошками. Что делать, бабуля их не заметила, но хорошо уже и то, что ОНИ бабулю опасаются. А её, Миль, кажется, не очень. Вот, опять сквозь толпу пробиваются, сплетаясь, их… эти… В одной взрослой книжке, которую Миль как-то пробовала читать, ей встретилось выражение «грязные поползновения». Книжка оказалась непонятной, и Миль её так и не прочитала, но выражение запомнилось, так вот оно очень подходило к этому извивающемуся безобразию.
Которое,
— Миль, ты что?! — глянула туда, куда следовало, и наконец-то увидела. Поставила сумку. Упёрлась руками в бока и зловеще протянула: — Та-ак…
Но тут уже Миль не вытерпела, зажмурилась и беззвучно ЗАКРИЧАЛА. А когда умолкла и открыла глаза, никаких «поползновений» не осталось. И людей поблизости не наблюдалось. Ни в тёмных, ни в цветных одеждах. Только бабушка стояла очень бледная даже в свете фонарей и держалась за голову.
— Домой. Быстро.
Бабуля ухватила одной рукой сумку, другой — внучку. И они оказались дома так быстро, как только сумели. Прямо в прихожей, побросав всё, бабушка потребовала:
— Ну? Что это было?
Миль выпросталась из её хватки — потому что бабушка крепко держала Миль за плечи — принесла большой альбом и принялась набрасывать то, что видела. И подписала: «Было страшно и противно, ты их не видела, а потом я крикнула. Тебе плохо?» Бабушка всё ещё была бледна и, видимо, расстроена. Рисунок ей, похоже, не понравился. Миль сбегала за водой и аптечкой, и только тогда бабушка улыбнулась. Проглотила какую-то таблетку, попила водички и стала снимать пальто, туфли…
Миль стояла рядом и вопросительно глядела на неё. Поняв, что просто так внучка не отстанет, Мария Семёновна вздохнула и сказала:
— Мне уже лучше, лучше. Спасибо. Давай раздевайся, руки мой.
Весь вечер бабушка старательно не замечала вопрошающих взглядов внучки. Но перед сном Миль сунула ей под нос свой блокнот с вопросами.
— Ого, — усмехнулась Мария Семёновна. — Целый список. Ну, слышала я твой крик. Ещё бы. Да, голова у меня разболелась от него — ты же кричала ВО ВСЕ стороны. А я ведь тебя предупреждала — поосторожнее. И, кстати, я опять тебя прикрыла, будут думать, что это я на них так наорала. Значит, ТЕБЯ они по-прежнему не опасаются… С одной стороны — хорошо, решат, что ты — обычная. С другой стороны — могут устроить ещё одну проверку. Они упёртые.
И неожиданно наклонилась к Миль и закричала шёпотом ей в лицо:
— Надеюсь, теперь ты будешь осторожной?! Хочешь, чтобы нас разлучили?!
Это было так дико, что Миль отшатнулась и… выпала из событий. Она провалилась в складку угла прихожей спиной вперёд и продолжала пятиться, пятиться… Конечно, это был «кармашек». Из далёкого далека эхом доносился встревоженный голос бабушки, но Миль оставалась в «кармашке», она должна была сперва прийти в себя. Слишком много страшного. Люди-тени, люди-силуэты, тёмные на тёмном, их наглые прикосновения. Панический бабушкин шёпот… Миль бродила по пустому «кармашку» — он походил на покинутую детскую: разбросанные листки с рисунками, игрушки, фантики. Откуда-то сверху падал луч с пляшущими в нём пылинками. Слышалось неспешное тиканье невидимых ходиков. Тишина и покой. Время текло медленно, сонно.
Миль опустилась на тёплый пол. А что, собственно, произошло? От людей-теней, с которыми бабушка, похоже, хорошо знакома, они отбились, и, кажется, не впервые: если во время болезни всё это ещё можно было списать на бред, то сегодня — фигушки. Да и эти ползучие лоскуты подозрительно похожи на что-то такое, летающее… в тот вечер, когда пострадала
Ходики всё тикали где-то, баюкая застывшее время. Миль встала, расправила затёкшие от долгого сидения ноги, и пошла к выходу, словно по бегущей дорожке. Вот стал слышен бабушкин голос… Вот уже виден свет, что падает из их прихожей…
Когда Миль покинула «кармашек», бабушка даже соскучиться не успела.
Семейный альбом
Миг — и Миль стоит перед бабушкой и смотрит снизу вверх, как всегда. От неожиданности женщина резко захлопнула рот и отступила на шаг. Целую минуту они смотрели друг на друга. Бабушка нарушила паузу первой — кивнула в сторону кухни:
— Поговорим?
Отчего же не поговорить. Следом за бабушкой Миль проследовала в кухню, села напротив.
Мария Семёновна вглядывалась в знакомые, дорогие черты и чёрточки нежного детского лица, словно пытаясь разглядеть что-то особенное, лишнее, но личико было всё то же, вот только глаза — не так должны смотреть шестилетки. Такой взгляд в упор выдержит не всякий взрослый.
И Мария Семёновна смежила веки, но и сквозь опущенные веки чувствовала беспощадный, требовательный взор внучки — и признавала её право так смотреть. Она сходила в свою комнату, принесла оттуда пухлый, большой фотоальбом, посидела, держа его на коленях и глядя куда-то далеко. Потом положила его на стол, накрыв ладонями, и заговорила — негромко, часто останавливаясь…
— Трое у меня было: Валя — старшая, Юрочка — средний, и Галочка, младшенькая. А осталась только Галя. У неё всё как у людей — семья, детки… От Валечки хоть ты вот есть, а Юрик пропал, как и не было его… Вот, смотри… это они… маленькие… это — в школе… А это вот Галя с семьёй.
Миль перебирала фотографии и слушала.
— Я всё думала — рано тебе всё это знать, но ты сама заставляешь… Может, и правильно… С Валентиной я этот разговор тоже всё откладывала — до самого её совершеннолетия. Но у неё всё проявилось только в последнем классе… ей к экзаменам готовиться надо, а у неё одни мальчики на уме… Но училась она легко, и сдала экзамены тоже легко. Вот она, моя красавица…
Мама в школьном тёмном платье и белом фартучке, с двумя толстыми косичками, в толпе ровесниц и ровесников, все весёлые, глаза счастливые… Мама с подругой… Мама с каким-то молодым человеком…
— Это её первая «любовь», — бабушка голосом выделила своё отношение к пареньку, и пояснила: — В школе она постоянно с кем-нибудь «дружила». В этом и был её основной Дар — привлекать к себе людей. Пока она была девочкой, её чар хватало ненадолго: влюбится мальчик, надоест ей — «любовь» и пройдёт. А вот после школы она поняла, что хочет настоящей любви. А ведь это не простое дело — любовь-то встретить, даже если ты хороша, как день. Проще по привычке — очаровать, увести любого у другой. Самой себе доказать, что все мужчины на свете — её. Поверить, что вот он — судьбой суженый… Короче, приворожить у неё получалось легче, чем потом отвадить. Говорила я ей — не смей, подожди, приглядись. Да где там… В соседнем подъезде жил её «принц»… Она сама поверила, что он — тот самый, Единственный. Дурочка… — с нежностью и болью выговорила бабушка. — Его мать — Анна, да-да, Баба-Яга. Она так и не простила Валентине, что та бросила её сына, когда встретила твоего отца и влюбилась сама… Всю жизнь злобилась. Помнишь её слова — тогда, на скамейке? Лучший способ оболгать человека — это вовремя сказать про него чистую правду…