То, что меня не убьёт...-1
Шрифт:
— Анька, ты что!.. — шёпотом ахнул кто-то. — Мария всегда помогала всем, и тебе — тоже! Ты что!
— А что, я правду говорю, что ли нет?! Скажи, Петровна! — продолжала шипеть Анна. — Валька еёная во сколько лет из дому слиняла? И не одна, а с кем?…
Миль понимала, что эта женщина, Анна, говоря гадости о её маме, хочет сделать больно ей, а через неё — бабуле. Но зачем?
Мария Семёновна замедлила шаги, остановилась. Не замечая этого, Анна разливалась, не обращая внимания на старания соседок урезонить её и на то, что скамейки стремительно пустеют.
— Да неизвестно
Миль с ужасом слушала, цепляясь за бабушкину ладонь. Наконец, бабушка повернулась к злобствующей бабе:
— Ну, хватит, добрая ты наша. Прикуси уже язычок.
Анна замолчала, но ненадолго. Глаза её прицельно впились в спокойное лицо Марии Семёновны, жадно ловя проявления какого-нибудь чувства, но не тут-то было: бабушка и бровью не повела. Девочка, глядя на бабушку, — тоже. Это, видимо, бесило Анну ещё больше, и её понесло:
— Хоть сперва спросили бы кого, что ли, прежде чем кому ни попадя отдавать ребёнка!..
«Кому ни попадя?!» Миль показалось, что сумерки густеют как-то очень уж быстро. На скамейке возле шипящей Анны стало совсем пусто, но та всё не могла угомониться. Миль тоже начала сердиться — это её-то бабуля «кто ни попадя»?! Но бабушка успокаивающе похлопала её по плечу:
— Всё хорошо, моя маленькая, не бойся. А ты, Анна, уймись, я сказала.
— Ты сказала! Она, видите ли, сказала! Она мне рот затыкать будет! — Миль с изумлением увидела, как от толстого тела Анны, кроме собственно злости, во все стороны отлетают и возвращаются обратно тёмные — темнее сумерек — лоскуты и лоскутики. Они были разного размера, мелькали быстро-быстро, как язычок змеи и, вроде бы, не доставали до них с бабушкой, но всё равно это было очень неприятно, и хотелось отодвинуться подальше от склочной бабы, которая орала, уже не сдерживаясь: — Нет, вы слышали — всякая гадина мне рот затыкает. Ведьма!..
Миль чуть не задохнулась от возмущения и — мысленно, конечно, — потребовала:
«Тебе же сказано — прикуси язык!» — и тут что-то изменилось. Сумерки вздрогнули.
Бабушка ахнула, схватила Миль на руки и горячо зашептала ей в ухо:
— Нет! Нет, девочка, не надо! Ни в коем случае! Прости её, дуру! Ну, пожалуйста, ради меня!
Миль испуганно закивала и оглянулась на замолчавшую вдруг соседку — та двумя руками зажимала себе рот, а по её рукам текло что-то тёмное.
Вокруг стало тихо-тихо, только вдалеке, под деревьями, ещё слышалась музыка и весёлые голоса. Бабушка удовлетворённо кивнула внучке, поставила её на асфальт:
— Постой здесь, подожди меня, хорошо? — и подошла к Анне, которая зажмурилась и втянула голову в плечи, но рук ото рта не отняла. — Посмотри на меня, Анна. Посмотри, я сказала. Так. Теперь ответь: тебе больно? Больно. Хочешь, чтобы стало не больно? Чтобы я помогла? Хочешь. Ты меня об этом просишь? Да? Да. Все слышали? Анна попросила, чтобы я ей помогла, и я сделаю, как она просит. Но, если ты не перестанешь гадить людям, в другой раз тебе никто
Миль не видела, что делала бабуля с Анной. Вроде бы и ничего. Анна вскоре подхватилась со скамейки и потрюхала в свой подъезд. А от кустов, растущих за скамейками, в сумеречное небо вспорхнули и унеслись прочь чёрные… птицы не птицы, бабочки не бабочки… И как будто воздух посвежел, задышалось легче, в ночь лёгкими струйками вплелись ароматы цветов.
Мария Семёновна проводила улетевших взглядом, постояла, взяв Миль за руку, и спросила:
— Ну, что? Пойдём и мы спать?
И они пошли.
Правда
«Анна сказала правду, бабуля?» — этот вопрос мучил Миль несколько дней. Бабушка происшествие у подъезда не вспоминала, надеясь, видимо, что внучка забудет, заиграется, не придаст значения — то есть поведёт себя, как и всякий шестилетний несмышлёныш. Миль готова была забыть тёмные струйки, пробивавшиеся изо рта соседки через прижатые к губам пухлые пальцы, или не придать значения устремившимся в ночь чёрным силуэтам — в конце-то концов, и не такое повидала в жизни. И вроде бы Анна не поведала ничего конкретного, Миль всё равно ни на миг не усомнилась в бабуле, в её доброте и любви… и от мамы, зная мамин нрав, чего-то подобного ожидать было можно… но почему так нехорошо на душе? И о чём задумалась бабушка, опустив голову?
— Правду? — глядя куда-то в другую версию мира, проговорила Мария Семёновна. — Да пожалуй, правду. Но только свою правду, понимаешь?
Она перевела взгляд своих больших тёмных глаз на внучку, и Миль ответила ей серьёзным, неуступчивым взглядом. Потом взяла блокнот и вывела:
«Значит, правда, как и справедливость, тоже — у каждого своя?»
И бабушка печально кивнула:
— Я говорила, что ты у меня умница? Мне надо объяснить или сама разберёшься? — Миль уже уловила смысл, но ей хотелось получить бабушкины разъяснения, чтобы не осталось никаких сомнений и неточностей. Поэтому она указала пальчиком на бабулю.
— Ну, хорошо. То, что каждый человек на каждое событие смотрит со своей стороны и видит не всю правду, а только свою часть — понятно? Понятно. А, значит, что? — А то, что он поэтому знает и может понять не всю правду, а лишь кусочек. А кусочек правды — это уже и не совсем правда, так ведь?
Миль задумалась: часть правды — это правда или нет? Пожалуй, не совсем. А не совсем правда — это, пожалуй, что и… совсем даже не правда. Но это же…!
Она схватила блокнот:
«Получается — никто не может знать всю правду?»
Бабушка кивнула:
— И мне так кажется.
«Но тогда, значит, правды вовсе нет?» — в панике написала девочка.
— Ну, что ты, что ты… — бабушка прижала внучку к себе. — Считай, что, как я уже сказала, правда у каждого своя — если это понимать, с этим вполне можно жить. Надо просто быть поосторожней. Повнимательней. Различать, где кончается твоя правда и начинается чужая. И уметь эту чужую правду уважать. Или хотя бы принимать во внимание. — Тут бабушка тяжело вздохнула. — Непонятно? Ну, тогда хоть запомни пока, потом поймёшь…